ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

На Джерсее имеется «Гора повешенных». Гернзею ее недостает. Шестьдесят лет назад здесь повесили человека, укравшего двенадцать су. В то же самое время в Англии повесили тринадцатилетнего ребенка за кражу пирожного, а во Франции отправили на гильотину невинного Лезюрка. Вот она какая, смертная казнь, во всей своей красе!

В настоящее время Джерсей оказался более передовым, чем Лондон: там уже не применяется виселица. Смертная казнь негласно отменена.

В тюрьме тщательно следят за тем, что читают заключенные. Им разрешена только Библия. В 1830 году одному французу, приговоренному к смерти, позволили в ожидании казни читать трагедии Вольтера. Теперь такое нарушение правил было бы недопустимым. Предпоследним повешенным на Гернзее был француз; Тапнер, надо надеяться, – последний.

До 1825 года гернзейский верховный судья получал триста ливров жалованья, как ему было назначено еще при Эдуарде III. Это составляло около пятидесяти франков. Теперь он получает триста фунтов стерлингов. Королевский суд в Джерсее называется «шумным собранием», женщина, выступающая на процессе, – «актрисой». На Гернзее до сих пор практикуется наказание кнутом; на Джерсее приговоренных сажают в железную клетку.

Население непочтительно относится к святым мощам, но с благоговением отправляется смотреть на старые сапоги Карла II, хранящиеся в замке Сент-Уэн.

Жителей до сих пор облагают податным сбором, взимаемым специальными сборщиками. Прежде такую подать следовало платить окороками, теперь – курами. Автор этих строк обязан ежегодно вносить двух куриц в фонд английской королевы.

Налоги здесь исчисляются довольно странным образом: в расчет принимают общее состояние плательщика, существующее или предполагаемое. Поэтому крупные собственники избегают этих островов. Если бы Ротшильд поселился на Гернзее в маленькой дачке, купленной за двадцать тысяч франков, он должен был бы платить сто пятьдесят тысяч франков налога в год. Нужно, однако, отметить, что если бы он жил здесь только пять месяцев в году, то не платил бы ничего. Решающим является шестой месяц.

Климат островов – вечная весна. Бывают, разумеется, и зима, и лето, но без резких переходов – здесь нет ни сенегальской жары, ни сибирских холодов. Для чахоточных англичан острова – место излечения. Некоторые уголки Гернзея, как, например Сен-Мартен, – это настоящая Ницца. Нигде не встретишь более зеленых, нежных и свежих склонов.

На островах есть и свой высший свет. В этом кругу ведутся великосветские разговоры на французском языке, такие же приятные, как везде, если не считать своеобразного произношения.

Как уживаются противоположности

Здесь существует право старшинства, подати, деление на приходы, землевладельцы, конфискация имущества, право выкупа наследственного имения, судьи, сенешали, сотники и пр.

Вы думаете, это настоящее средневековье? Нет, это настоящая свобода. Приезжайте, поживите, посмотрите. Отправляйтесь, куда хотите, делайте, что хотите, будьте, кем хотите. Никто не имеет права спрашивать у вас, кто вы такой. У вас есть бог? Поклоняйтесь ему. У вас есть флаг? Можете его вывесить. Где? На улице. Он у вас белый? Хорошо. Синий? Очень хорошо. Красный? Ну что ж, красный цвет – тоже цвет. Вам нравится громить правительство? Влезайте на тумбу и вещайте. Вы хотите собрать вокруг себя слушателей? Собирайте. Сколько? Сколько хотите. Какие на сей счет существуют ограничения? Никаких. Вы хотите устроить собрание? Устраивайте. Где? На любой площади. Вы желаете объявить поход против королевской власти? Это никого не касается. Вы хотите расклеивать афиши? Стены к вашим услугам. Думайте, говорите, пишите, издавайте, произносите речи – все это ваше личное дело.

Раз можно слушать и читать все что угодно, значит, с другой стороны, можно что угодно говорить и писать. Отсюда полная свобода слова и печати. Каждому разрешено быть издателем, апостолом, жрецом. Можете быть даже Папой: для этого вы должны лишь изобрести новую религию. Придумайте новую форму божества и становитесь его пророком. Это никого не удивит. Если понадобится, полицейские вам помогут, но мешать не станут ни в коем случае. Невиданное зрелище: полная свобода! Судебные процессы свободно обсуждаются: можно поучать проповедника и судить судью. Газеты пишут: «Вчера суд вынес неправильный приговор».

Эта свобода терпит только одно ограничение. О нем мы уже говорили. В Англии царит тиран. Имя ему – воскресенье. Английский народ создал поговорку: «Время – деньги». И несмотря на это, тиран-воскресенье сжимает рабочую неделю до шести дней, другими словами – отнимает у англичан седьмую часть их капитала. Всякое сопротивление бесполезно. Воскресенье царит над нравами, оно деспотичнее всех законов. Воскресенье – английский король, а роль принца Уэльского играет при нем сплин. Скука имеет свои права, она в этот день закрывает двери мастерских, лабораторий, библиотек, музеев, театров, чуть ли не садов и парков. Нужно, однако, оговориться: Гернзей больше находится во власти английского воскресенья, чем Джерсей. Если в Гернзее бедная трактирщица нальет в воскресный день прохожему кружку пива, она подвергается за это пятнадцати суткам тюремного заключения. Один сапожник, недавно приехавший на остров, хотел потрудиться в воскресенье с целью заработать несколько лишних грошей для жены и детей. Он вынужден был закрыть ставни, чтобы, заглушив стук молотка, избежать штрафа. Художник, только что приехавший из Парижа, остановился, желая изобразить дерево. Полисмен немедленно подошел к нему, предложил прекратить «это безобразие» и согласился отпустить его только из милости. Парикмахер, побривший в воскресенье прохожего, заплатил три фунта стерлингов штрафа. А как же иначе, ведь Бог-то в этот день отдыхал!

Но все же это счастливый народ: он свободен шесть дней в неделю. Если здесь воскресенье является синонимом рабства, то мы знаем народы, у которых неделя состоит из семи воскресных дней.

Рано или поздно и это последнее ограничение исчезнет. Наступает закат предрассудков так же, как и монархии. Такой час близится.

Цивилизация на Нормандском архипелаге вступила в свои права и теперь уже не остановится. Население сохранило первобытные черты, но это не мешает ему воспринимать новые веяния. В XVII веке до него донеслось эхо английской революции, в XIX – отголосок революции французской. Два раза над островами пронеслось дыхание независимости.

А впрочем, всякие острова проникнуты духом свободы. Близость моря и ветра делают свое дело.

Пристанище

Эти острова, когда-то столь суровые, теперь укротили свой нрав. Прежде они были неприступны, ныне служат убежищем. Места гибели превратились в места спасения. Сюда стремятся те, кому удается спастись от бури. Сюда приходят все, перенесшие шквал: морской ураган или ураган революции. Моряк и изгнанник, побывавшие в пучине, отогреваются рядом под лучами гостеприимного солнца. Когда-то на каменистом берегу Гернзея сидел молодой Шатобриан, нищий, одинокий, лишенный родины. Какая-то добрая женщина обратилась к нему: «Не нужно ли вам чего-нибудь, мой друг?» Какое счастье для француза, изгнанного из Франции, услышать здесь родной язык, провинциальное произношение, возгласы наших портов, припевы наших улиц и полей!

Для человека, только что потерпевшего кораблекрушение и впервые бродящего по этим неизвестным местам, одиночество порой бывает невыносимым. Кажется, весь воздух наполнен отчаянием. Но внезапно он чувствует какую-то ласку, чье-то нежное прикосновение. Что это такое? Звук, слово, вздох? Нет. Однако этого достаточно.

Лет десять-двенадцать назад один француз, незадолго до того попавший на Гернзей, бродил по скалам западного берега, одинокий, печальный, скорбно вспоминая покинутую родину. В Париже прогуливаются безо всякой цели, на Гернзее бродят. Остров показался ему неприветливым. Кругом все утопало в тумане, волны ударялись о берег, море обрушивало на прибрежные утесы пенистые валы, небо было черным и мрачным. Это случилось весной; но весна на море чаще приносит ураганы, чем нежный ветерок. Бывает, в майские дни злые порывы ветра доносят клочки морской пены до верхушки сигнальной мачты на крыше замка Корнэ. Французу чудилось, что он попал в Англию; он не знал ни слова по-английски; изорванный ветром британский флаг развевался на куполе полуразрушенной башни, стоявшей на краю пустынного мыса; вдали виднелись две-три хижины; кругом был один лишь песок да колючий терновник; на берегу торчали старые батареи с широкими амбразурами. Камни, обтесанные человеческой рукой, казались такими же мрачными, как утесы, отшлифованные морем. Француз чувствовал, что в душе его растет печаль, тоска по родине. Он осмотрелся, начал прислушиваться: нигде ни одного светлого проблеска; в небе – тяжелые тучи, над морем – хищные птицы; весь горизонт точно затянут свинцом; сверху словно спускается непроницаемая завеса: призрак сплина в саване бурь; ничто не сулит надежды, ничто не напоминает о родине. Думы изгнанника становились все более мрачными.

6
{"b":"11430","o":1}