ЛитМир - Электронная Библиотека

В заключение, призывая граждан поддержать авторитет государственной власти примером и убеждением, обращение в следующих выражениях сообщало о решении привлечь к участию во власти представителей Совета:

«Правительство, со своей стороны, с особенной настойчивостью возобновит усилия, направленные к расширению его состава, путем привлечения к ответственной государственной работе представителей тех активных творческих сил страны, которые доселе не принимали прямого и непосредственного участия в управлении государством».

Обращение было встречено очень сочувственно большинством общественного мнения. В руководящих кругах Исполнительного Комитета были разногласия по вопросу о целесообразности вхождения в правительство. Социалисты-революционеры были за коалицию, социал-демократы – против. Но все считали, что на этот акт правительства следует ответить выражением доверия и актами, направленными к укреплению власти.

В рядах кадетской партии разногласия были более существенны. В то время как московская городская дума по предложению кадетской фракции с Астровым во главе высказалась за образование коалиционного правительства, «Речь», руководимая Милюковым, предостерегала от коалиционных иллюзий. «Очень может быть, – писал кадетский орган, – что болезнь нужно лечить гораздо более радикальными средствами», подразумевая под этим разрыв с Советами и образование твердой диктаторской власти, опирающейся на цензовые круги.

Это правое течение нашло свое наиболее яркое выражение на другой день после опубликования Обращения правительства, на юбилейном собрании Государственной думы.

27 апреля исполнялась одиннадцатая годовщина созыва первой Государственной думы. К этому дню Комитет Государственной думы во главе с председателем 4-й Думы Родзянко решил созвать в Таврическом дворце, в зале заседаний Государственной думы, торжественное собрание членов всех четырех Государственных дум. Прямой целью этого собрания было обсуждение стоявших перед страной вопросов в связи с переживаемым кризисом. Но вместе с тем организаторы этого собрания желали напомнить стране о Думе и о роли, сыгранной ею в свержении старой власти, чтобы по реакции общественного мнения судить, возможно ли создать в лице возрожденной Думы авторитетный, постоянно действующий орган с буржуазным большинством, который заменил бы Советы в деле политического контроля Временного правительства.

Это собрание, совпавшее с таким тревожным моментом, вызвало всеобщий интерес в стране и за ее пределами. Временное правительство во главе с кн. Львовым и представители союзных и нейтральных стран присутствовали на этом собрании. Присутствовал также и Исполнительный Комитет в полном составе, который занимал ложу Государственного Совета. Хоры для публики были переполнены преимущественно членами Петроградского Совета.

Председательствовал Родзянко. Он открыл собрание программной речью, в которой подчеркнул роль Государственной думы в свержении старой власти и установлении нового, демократического строя. Солидаризуясь таким образом с революцией и избегая прямой критики советской политики, он тем не менее подчеркнул два основных момента, в которых правые круги расходились с Советами. Во внешней политике кампании в пользу демократического мира он противопоставил лозунг войны до конца, «до полной победы над германским милитаризмом». Во внутренней политике он отстаивал освобождение Временного правительства от всякого контроля: «Страна обязана дать полное доверие и добровольно подчиниться велениям единой власти, которую она создала и которой она поэтому должна верить. В распоряжения власти не может быть активного вмешательства… Временное правительство не может исполнить своей задачи, если не будут ему предоставлены вся сила и мощь государственной власти».

Эти два ударных пункта – признание полноты власти за Временным правительством и восстановление старых целей войны – стали лейтмотивом речей правых ораторов, выступавших на этом собрании. Они избегали прямо полемизировать с советской демократией, но весь смысл их речей сводился к тому, что спасение страны – в устранении советской демократии от всякого влияния на направление политики страны, и прежде всего на направление ее внешней политики.

От имени правительства выступил кн. Львов, речь которого была проникнута совершенно иными настроениями. С большим политическим тактом он отказался поставить перед этим собранием вопрос о кризисе власти, который с такой силой и откровенностью был поставлен перед страной в опубликованном накануне Обращении правительства. Кн. Львов говорил об основном духе, проникающем русскую революцию, и дал недвусмысленно почувствовать аудитории, что правительство революционной России не может искать спасения страны на путях, к которым призывали его правые ораторы. С особенной силой, в терминах близкого ему славянофильского мировоззрения, он оправдывал новую ориентацию внешней политики, направленной к борьбе за всеобщий демократический мир.

«Великая русская революция поистине чудесна в своем величавом, спокойном шествии, – говорил кн. Львов. – Чудесна в ней не фееричность переворота, не колоссальность сдвига, не сила и быстрота натиска, штурма власти, а самая сущность ее руководящей идеи. Свобода русской революции проникнута элементами мирового, вселенского характера. Идея, взращенная из мелких семян свободы и равноправия, брошенных на черноземную почву полвека тому назад, охватила не только интересы русского народа, а интересы всех народов всего мира. Душа русского народа оказалась мировой демократической душой по самой своей природе. Она готова не только слиться с демократией всего мира, но стать впереди ее и вести ее по пути развития человечества на великих началах свободы, равенства и братства».

Речь кн. Львова, явно имевшая целью показать внутреннее единство политики правительства со стремлениями советской демократии, нисколько не повлияла на последующих ораторов из правых кругов. В их речах примирительные ноты по отношению к революции слышались только тогда, когда они говорили о прошлом – об оппозиции Государственной думы к старому режиму, об участии Думы в февральском перевороте и о первых днях революции. Но как только признанные лидеры Думы – Родичев, Шульгин, Гучков и другие переходили к текущей политике, весь пафос их речей направлялся против революционной демократии. Кульминационным пунктом этой атаки против советской политики явилась речь Шульгина.

Шульгин был одним из самых выдающихся и оригинальных думских ораторов. В речи, проникнутой то печальным лиризмом, то иронией и сдержанной страстью, он говорит о том, как под влиянием поражении 1915 г. и обнаруженной старым режимом полной неспособности справиться с положением он и другие правые депутаты сблизились с оппозицией и приняли вместе со всей Государственной думой участие в низвержении старого строя. Нам, говорил Шульгин, не отречься от революции. Мы с ней связаны, мы с ней спаялись и несем за это моральную ответственность. Но эти признания были сделаны лишь для того, чтобы с тем большей силой подчеркнуть «тяжкие сомнения», которые вызывал у Шульгина и его друзей строй, создавшийся в результате революции.

Вместе с большими завоеваниями, которые получила за эти два месяца Россия, говорил Шульгин, возникают опасения, не заработала ли за эти два месяца Германия. Отчего это происходит? Первое – это то, что честное и даровитое правительство, которое мы хотели бы видеть облеченным всей полнотой власти, на самом деле ею не облечено, потому что взято на подозрение. К нему приставлен часовой, которому оказано: смотри, они буржуи, а потому зорко смотри за ними и, в случае чего, знай службу. Господа, 20 апреля вы могли убедиться, что часовой знает службу и выполняет честно свои обязанности. Но большой вопрос, правильно ли поступают те, кто поставил часового.

В этой саркастической, безличной форме, не называя прямо Советов, Шульгин подвергал жесточайшей критике всю систему взаимоотношений правительства и Советов и ставил вопрос, не является ли советское влияние источником анархии и гибели государства. Он перечислял отдельные элементы советской внешней и внутренней политики, изображая их в совершенно искаженной форме. Пародируя известную речь Милюкова против Штюрмера и императрицы, он после каждого из обвинений, выставленных против Советов, спрашивал: «Глупость это или измена?» И отвечал: каждое из этих действий в отдельности – глупость, а все вместе – измена.

11
{"b":"114320","o":1}