ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Магическая сделка
Водоворот. Запальник. Малак
О чём не говорят мужчины, или Что мужчины хотят от отношений на самом деле
Король сделки
Замуж за варвара, или Монашка на выданье
Синдром выгорания любви
Загадочное прошлое любимой
Диетлэнд
Лароуз
A
A

279

Когда он кончил, Мапута поднял копье, и весь полк, как один, рявкнул: «Байет!» Это был королевский салют, прозвучавший как раскат грома. Трижды повторили они этот оглушительный салют, а потом замолчали. Снова Мапута поднял копье, и все четыре тысячи голосов грянули национальный гимн «Ингома», и под неистовые звуки зловещей мелодии полк начал выступление. Так как я не думаю, чтобы когда-нибудь слова этого гимна были записаны, то я привожу их здесь:

Ба я м зонда,

Ба я м лойиза,

Изизье зонке

Ба зонд Инкузи 6.

Когда «Ингому» пели двадцать или тридцать тысяч воинов, бросавшихся в бой, то это было действительно нечто потрясающее.

Ранним утром 2 декабря я очутился с амавомбами в месте, известном под названием Индондакузука. Это равнина с несколькими возвышающимися над ней сопками, лежащая в шести милях от границы Наталя, от которого она отделена рекой Тугелой.

Ввиду того, что амавомбам был отдан приказ по возможности не принимать участия в битве, мы заняли позицию приблизительно в расстоянии одного километра направо от фактического поля сражения. Мы выбрали для нашего лагеря сопку, напоминавшую формой огромный курган. Впереди, на расстоянии пятисот метров, находился другой, более низкий холм. Позади нас тянулся кустарник, растущий группами и состоявший преимущественно из колючей мимозы. Этот кустарник спускался до самых берегов Тугелы, протекавшей в четырех километрах от нашей позиции.

Утро было прескверное, холодное и туманное. Я спал, завернувшись в одеяло, под деревом мимозы, так как палаток у нас не было. Вскоре после рассвета меня разбудил гонец, передавший мне, что Умбелази и какой-то белый человек по имени Джон Дэн желают меня видеть. Я встал и стал приводить себя в порядок, я всегда избегаю, если возможно, показываться перед туземцами в растрепанном виде. Помнится, я как раз кончал причесываться, когда прибыл Умбелази.

В этом утреннем тумане он выглядел настоящим гигантом. Действительно, в ту минуту, как его фигура вырисовалась в облаках тумана, с блестевшим лезвием широкого копья, на котором сконцентрировался весь свет, он показался мне каким-то неземным существом.

Он стоял, кутаясь из-за холода в плащ и вращая глазами. Что-то в тревожном, нерешительном выражении его лица подсказало мне, что он сознавал страшную опасность, в которой находился. За ним мрачно и задумчиво, с глазами, устремленными вниз, скрестив на груди руки, стоял статный и красивый Садуко, показавшийся моему расстроенному воображению злым гением. По левую его руку стоял белый человек, молодой и сильный, с ружьем в руке и трубкой во рту. Я догадался, что это был Джон Дэн, с которым мне до этого времени не приходилось встречаться. Его сопровождали тридцать или сорок зулусов, входивших в состав правительственных войск Наталя. На них было что-то вроде мундира, и они были вооружены ружьями. Позади них шел отряд из двухсот или трехсот туземцев из Наталя, вооруженных метательными копьями.

– Добрый день, – сказал я, пожимая Умбелази руку.

– День не может быть добрым, когда солнце не освещает его, Макумазан, – ответил он, и слова эти мне показались зловещими.

Затем он познакомил меня с Джоном Дэном, который, по-видимому, был рад встретить человека своей расы. Я спросил о цели их посещения, и Дэн пустился в объяснения. Он сказал, что накануне вечером капитан Уомелей, начальник пограничного отряда в Натале, послал его сюда, чтобы попытаться достигнуть примирения враждующих партий. Но когда он заговорил о мире с одним из братьев Умбелази, тот высмеял его и заявил, что они достаточно сильны, чтобы справиться с узуту, то есть партией Сетевайо. Когда же Дэн предложил переправить ночью через брод реки Тугелье женщин, детей и скот в Наталь, где они были бы в безопасности, то брат Умбелази и слышать не хотел об этом. Сам же Умбелази накануне был в отсутствии – он искал помощи у правительства Наталя, – а потому Дэн не мог ничего сделать.

– Какой набитый дурак! – сказал я громко (мы говорили по-английски). – Не можете ли вы повлиять на Умбелази и сделать это теперь? (Я подразумевал переправить женщин и детей через реку).

– Боюсь, что теперь уже поздно, мистер Квотерман, – ответил он. – Узуту наступают. Смотрите сами. – И он подал мне бывшую при нем подзорную трубу.

Я влез на большой камень и внимательно стал осматривать расстилавшуюся передо мной равнину. Как раз в это время порыв ветра рассеял туман. Вдали все было черно от наступающих войск. Они были еще на значительном расстоянии от нас – в двух милях, я думаю – и наступали они очень медленно большим настоящим полумесяцем, причем фланги напоминали тонкие рога месяца, а центр казался плотной, широкой массой. Вырвавшийся из-за туч луч солнца сверкнул на их бесчисленных копьях. На мой взгляд, их было не менее двадцати-тридцати тысяч.

281

– Совершенно правильно, они идут, – сказал я, слезая с камня. – Что вы намерены делать, мистер Дэн?

– Повиноваться приказу и постараться устроить примирение, если найду кого-либо, кто захочет мириться, а если нет… ну, тогда придется сражаться, вероятно. А вы, мистер Квотерман?

– Повинуюсь приказу и останусь здесь. Если только, – прибавил я с сомнением, – эти амавомбы не закусят удила и не удерут со мною.

– Насколько я знаю зулусов, они удерут до наступления ночи, мистер Квотерман. – Но, слушайте, почему вам не сесть на коня и не уехать со мною? Странно было бы оставаться вам здесь.

– Я обещал остаться, – сердито проворчал я.

Я сам чувствовал, что здесь мне не место. Я посмотрел на дикарей, окружавших меня и зловеще сжимавших уже свои копья, посмотрел на те другие тысячи дикарей, наступавших на нас, и почувствовал, что душа моя ушла в пятки.

– Отлично, мистер Квотерман, вы знаете лучше, что вам надлежит делать, и я надеюсь, что вы выйдете невредимым из всей этой передряги.

– Желаю вам того же самого! – ответил я.

Джон Дэн повернулся, и я слышал, как перед уходом он спросил, знает ли он что-нибудь о передвижении узуту и об их плане битвы. Умбелази ответил, пожав плечами:

– Пока я ничего не знаю, но несомненно я буду знать многое прежде, чем солнце будет стоять высоко над горизонтом.

В это время порыв ветра налетел на нас и сорвал с головного обруча Умбелази развевавшееся страусовое перо. Шепот ужаса пронесся по рядам присутствующих, которые сочли это дурным предзнаменованием. Перо полетело по воздуху и мягко упало на землю к ногам Садуко. Он нагнулся, поднял его и воткнул его обратно в обруч Умбелази, проговорив:

– Да удастся мне, о королевич, возложить так же корону на голову сына Панды, благоприятствуемого судьбой.

Эта ловкая речь рассеяла общее уныние и была встречена радостными криками, а Умбелази кивком головы и улыбкой поблагодарил Садуко за находчивость. Я обратил только внимание на то, что Садуко не упомянул имени «сына Панды, благоприятствуемого судьбой» и на чью голову он надеялся возложить корону. У Панды же было много сыновей, и этот день должен был показать, кому из них благоприятствовала судьба.

Минуту или две спустя Джон Дэн с сопровождавшими его отрядами отбыл, чтобы попытаться склонить на мир наступавших узуту. Умбелази, Садуко с их конвоем отбыли тоже к главному корпусу войска изигкозов, который был расположен налево от нас, и, «сидя на своих копьях», как говорят туземцы, ожидали атаки. Что касается меня, то я остался один с амавомбами.

Я с трудом заставил себя выпить кофе, сваренный для меня Скаулем, и проглотить что-нибудь съестное, но я должен честно сказать, что не запомню более несчастного завтрака, как этот. Я был уверен, что это был последний день моей жизни, и меня больше всего удручало, что я должен был умереть один среди дикарей, не имея около себя ни одного белого лица. О, как я сердился на себя, что позволил себя втянуть в это страшное дело! Я даже дошел до того, что пожалел, что не нарушил своего слова, данного Панде, и не уехал с Джоном Дэном, когда он звал меня.

вернуться

6

В буквальном переводе слова этого гимна обозначают: Они (враги) его (короля) ненавидят, Они призывают проклятия на его голову, Все в этой стране Страшатся нашего короля.

37
{"b":"11452","o":1}