ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Мужчины с Марса, женщины с Венеры. Курс исполнения желаний. Даже если вы не верите в магию и волшебство
45 татуировок продавана. Правила для тех, кто продает и управляет продажами
Нелюдь
Непрожитая жизнь
Шесть тонн ванильного мороженого
Убежище страсти
Обними меня крепче. 7 диалогов для любви на всю жизнь
Создавая бестселлер. Шаг за шагом к захватывающему сюжету, сильной сцене и цельной композиции
Квантовый воин: сознание будущего

Сара опустила Хезер на старую, продавленную тахту, укрыла легким одеялом, которое нашла здесь же, в громадном стенном шкафу. Удостоверившись, что гостья устроена удобно, пошла обходить дом, смахивая пыль, распахивая окна.

На первом этаже было семь комнат, все располагались вокруг овального вестибюля и винтовой лестницы. Две из них, «летний кабинет», а по существу старинная библиотека — стены в дубовых панелях, книжные шкафы от пола до потолка — и огромная гостиная с тяжелой мебелью позапрошлого века английского и американского образца, которую дед так любил, выходили окнами на фасад, с видом на сбегавшую вниз лужайку, тенистые деревья, широкие просторы реки. За этими комнатами шла столовая, отделенная от гостиной раздвижной дверью, которую на памяти Сары никто никогда не задвигал. В столовой мебель такая же, как в гостиной, плюс еще массивный стол из вишневого дерева, и вокруг него, как и прежде, застыли обитые гобеленом стулья. В глубине дома, окнами на подъездное шоссе и тенистую рощу на самом краю лужайки, — кухня, комната для завтрака и бельевая.

Почему-то второй этаж запомнился Саре своей новизной. Мебель в просторной хозяйской комнате, спальне и гостиной, которые занимали дедушка с бабушкой, была легкая, по большей части плетеная или из бамбука; три остальные комнаты, такие же светлые, просторные. Поднявшись на последний виток лестницы, Сара оказалась в комнате, где когда-то жила, — маленькой, со скошенным потолком, с двумя старинными слуховыми окошками в крыше, с веревочной лесенкой на блоке, которую можно спустить и оказаться на капитанском мостике — выступе портика. Иногда в душные летние ночи отец позволял Саре с одеялом и подушкой устраиваться на крыше, где было прохладней. Она лежала, уставившись в бесконечные неподвижные стаи ярких звезд на темном небе, ждала, когда покажется лик луны или, если повезет, блеснет тонким волоском хвост кометы. Сара немного постояла посреди комнаты, погрузясь в воспоминания; наконец, поборов мягко накатившую волну грусти, она решила спуститься, посмотреть, как там Хезер.

Женщина во сне сбросила с себя одеяло, казалось, она вот-вот проснется. Веки подрагивали, шевелились губы; руки, словно оживая, слабо трепетали, как пойманные в силок птицы; пальцы красивые, длинные. Сара вышла к машине, вынула продукты, купленные во Фредериксбурге, поставила чай, выпила, вернулась в большую комнату, села напротив Хезер и стала ждать.

…Она беспомощно лежит, брошенная на узкую грязную койку, вокруг серые стены. Здесь сильно и едко пахнет потом, будто несет зловонием от какого-то мерзкого растения. Нельзя забыться, не идут мысли, не вспыхивают воспоминания, ничего не существует, кроме этого кошмара: какие-то подонки лезут к ней снова и снова, измываются, ей больно, гадко…

— Очищение! Очищение!

То и дело повторяет голос. Это все во имя очищения, ибо грех ее огромен, он трепещет в глубине ее души, прячась в темных закоулках, его извести может лишь самая суровая кара. Виной всему Филип, ибо он суть ее греха, ее страсти к нему, неизбывной, неистребимой. Вот она, скверна, которую нужно изгнать.

Потому — очищение. Освобождение от греха, вызывая отвращение к греху. И снова один за другим, один за другим, пока кровь не смоет грех, и она кричит-Пощадите!

Звучит голос, который знает, что будет. Перед глазами всплывает юный лик, похожий на Христа. И останется только боль, ничтожный отголосок того греха, что родился, когда еще не было боли. А после наступит мир и сон; и вкрадчивый голос, который знает, что будет, тихо нашептывает из глубины убаюкивающей тьмы:

— Похоть же, зачавши, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть. Знаешь ли ты слова эти, Хезер?

— Это… это из Иакова…

— Да, Хезер. Из Иакова. Из Послания. Это закон, Хезер, поняла ли ты?

— Да…

— Ты ведь не хочешь преступить этот закон, Хезер?

— Нет… Прошу, не надо больше боли, господи, пожалуйста!

— Ибо плоть желает противного духу, а дух противного плоти[43]. Помнишь это?

— Да!

— Веришь ты в это?

— Да!

— Хочешь избавиться от похоти, от греха?

— Да! Прошу вас, да!

— И боли испытывать не хочешь, так ведь?

— Да! Хватит! Пусть они прекратят…

— Хезер! Тебе послано это во имя Христа, чтоб ты не только верила в него, чтоб ты страдала за него!

— Да!

— Ликуй, Хезер! Ибо когда приимем страдания Христовы на себя, да будет тогда слава его во веки веков, да исполнятся сердца наши радостью!

— Да, прошу вас… да!

— Запомни, Хезер! Тебя да возненавидят живущие во имя мое, но тот, кто выстоит до конца, спасен будет! Веришь ли ты в это, Хезер?

— Да!

— Хочешь ли ты этого, Хезер?

— Да!

— Все ли ты сделаешь ради этого, Хезер?

— Да! Да! О господи, да! Хочу этого!..

— Слушай же меня, Хезер, слушай голос мой, все, что я скажу тебе, слушай меня, Хезер…

— Хезер! Вы проснулись, Хезер?

— М-м-м… — донесся стон, словно издалека, будто стенанье мученика. Это ее собственный стон. Она открывает глаза, перед ней в сумерках чье-то лицо. Темные волосы, большие глаза, красивые. Женщина…

— Кто… кто вы?

— Я друг Филипа. Меня зовут Сара Логан. Вы в безопасности. Здесь вас никто не обидит.

Глава 19

Тянувшиеся вдоль узкого тротуара Пи-стрит клены чуть слышно шелестели листвой в ночном ветерке: их сухой шелест отдавался в мозгу каким-то предсмертным шипением, обволакивая точно саван. Филип, считая номера, шагал мимо идущей чуть под уклон вереницы кирпичных домов. При каждом — крохотный палисадник с летниками вокруг эркера, ярко освещаемый фонарем у входа. Дойдя до особняка Тодда, Филип остановился. Дом погружен во тьму. Особняк словно отпрянул от своих соседей-домов, высоких и узких, тесно поставленных друг к дружке. Как бы кичится своей обособленностью. Не держа в мыслях вламываться с парадного входа, Филип шмыгнул в проулок между домами, пригибаясь к земле, чтоб на него не попадал бледно-желтый свет люминесцентных уличных фонарей.

Он искал полуподвальное окно. Третья заповедь Дока: то, чем меньше всего дорожат, доступнее всего. Как правило, проникнуть в подсобные помещения и через окна полуподвалов не стоит особого труда. В Нью-Йорке на чуланы вешают амбарный замок, а вдоль полуподвальных окон рассыпается битое стекло. Что же касается Джорджтауна, здешние жители, должно быть, гораздо беспечней: на полуподвальном окошке, выходящем в проулок, Филип не обнаружил ни решетки, ни какого другого предохранительного устройства. Оглядел проулок, улицу; припал к земле, чтоб разглядеть получше окно. Стекла в копоти, рамы в паутине, никакого провода не видно. Филип легонько стукнул кулаком по нижнему ободку окна. С петель ссыпалась сухая ржавчина, но рама во что-то упиралась, не поддавалась. Либо забита гвоздями изнутри, либо крючок. Филип ударил посильней. Понятно, простой шпингалет сверху. Филип опустился на холодную брусчатку, прицелился ногой и с размаху двинул каблуком в правый верхний угол стекла. Оно хрустнуло и грянуло вниз, слабо звякнув. Филип оглянулся, всматриваясь в прямоугольник уличного света. Пока пусто. Подполз к окну, откинул крупные осколки с прилипшими остатками шпатлевки, осторожно просунул руку через разбитое стекло, нащупывая шпингалет. Нашел, с силой потянул. Тот сначала не поддавался, наконец отъехал. Окно открыто. Вынув из кармана пиджака нож для бумаги, Филип вставил его рукояткой в зазор между окном и подоконником, с силой поддел… Окно с легким скрежетом подалось кверху. Не теряя времени, Филип нырнул внутрь, придерживая раму рукой и проскальзывая между нею и подоконником. Не успев еще полностью проползти в щель, он уже шарил ногами внизу в поисках опоры. Наконец носки уперлись во что-то твердое, Филип поднырнул под раму головой и, оказавшись в подвале, опустил руку, окно закрылось.

вернуться

43

Послание к Галатам, гл. 5, ст. 17.

48
{"b":"11494","o":1}