ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Ну, успокойся. Никакого Драконового порога не существует…

– Они разрушат Драконовый порог. Китай ожидает голод и засуха. Ослепят всех фазанов, не только этого. Всех. И людей – тоже. Они убьют нас в наших постелях и…

– Шуджин, прошу тебя, успокойся. Это всего лишь птица.

– Нет! Это не просто птица, это – золотистый фазан! Мы все умрем. – Она двигалась по комнате кругами, взмахивая в отчаянии руками. – Президент, твой драгоценный президент, твой верховный арбитр сбежал в Чунцин, словно преследуемая собака, а в Нанкине остались лишь бедные, больные и…

– Хватит!

– Ох! – воскликнула она, уронила руки и устремила на меня взор, полный неизбывного страдания. – Да, ты увидишь! Ты увидишь, что я права. – И, сказав это, выбежала из комнаты, деревянные башмаки громко застучали по ступеням.

Я долго стоял, глядя ей вслед, чувствовал, как кровь бьет в виски. Меня потрясло, что все изменилось так быстро. Я уже готов был снизойти до ее просьбы, приготовился бежать из города. Но ее насмешки настроили меня отстаивать позицию, в которой я и сам не был уверен.

Не знаю, сколько бы я еще так простоял, глядя на пустую лестницу, если бы фазан не стал колотиться. Я взял его одной рукой за лапки и быстро закрутил в воздухе – так в детстве учила меня мать. Затем встряхнул его, как стряхивают с одежды воду – раз, другой, пока шея птицы не сломалась. Крылья фазана слабо поднялись в предсмертной судороге. Потом я понес пернатую тушку в кухню.

Я редко хожу в кухню Шуджин, но сейчас это было единственное место, где мне хотелось находиться. Кухня меня успокаивала. Когда-то мальчиком я сидел на полу кухни и смотрел, как мать окунает кур в кипящую воду, чтобы перья стали мягкими. Сейчас и я налил в котел воды, зажег огонь и дождался, когда на поверхности появились пузырьки. Двигаясь, как во сне, я ошпарил птицу, держа ее за лапки. Затем уселся за стол, стал ощипывать. Мысли обратились к картине детства. Я вспомнил лицо матери в те дни, когда бизнес отца начал процветать и мы могли позволить себе служанку. Тогда она весь день проводила в кухне, терпеливо натирала солью вареных уток, заворачивала в ткань и укладывала на хранение. Птичьи внутренности она насаживала на вертел и высушивала в кладовке. Чан Кайши, думал я тупо, хочет, чтобы Китай смотрел в будущее. Но так ли просто народу вырвать прошлое из своего сердца?

Я ощипал птицу, осторожно заткнул голову под крыло, перевязал шпагатом. Так делала моя мать, так делали поколения китайских женщин. К моим рукам пристали яркие перышки. Я положил фазана в горшок и сел, дожидаясь, когда на поверхность поднимется кровавая пена.

Нанкин, 13 декабря 1937, день

Прошлой ночью я заколотил дом досками. Прибил их гвоздями ко всем окнам и двери (Шуджин мне не помогала, потому что, по ее суеверным понятиям, вбивание гвоздей может вызвать уродство у ребенка). Весь вечер с Востока до нас доносились странные звуки. Перед тем как пойти спать, я приставил к стене железный прут. Кто знает, смогу ли я им воспользоваться? Утром нас разбудил отдаленный шум, похожий на гром. Полчаса назад Шуджин налила в кастрюлю воды, чтобы сварить на завтрак вермишель. Когда подошла к крану, чтобы сполоснуть пальцы, кран задрожал, и из него потекла лишь тонкая коричневая струйка. Что это значит? Неужели японцы…

Это происходит, даже когда я пишу! Единственная лампочка над моей головой погасла. Теперь мы… Мы теперь в полумраке, я едва вижу написанные мной слова. За домом слышны последние стоны выходящих из строя машин. Город закрывается от мира. Шуджин возится в кухне, пытаясь отыскать масляные лампы. В конце переулка слышен чей-то истерический крик.

Я не могу здесь больше сидеть. Я не могу сидеть ислушать. Я должен выяснить, в чем дело.

19

Я поднялась наверх. После жаркого сада дом показался очень темным и прохладным. В старой ванной, с зеленой плесенью между кафельной плиткой и выставленными наружу трубами, гуляло эхо. Я старательно мылась, задумчиво глядя на собственное отражение. Текущая вода делала все крупнее – заметны были серебристые волоски и поры на белой коже. Ши Чонгминг хочет, чтобы я вызвала Фуйюки на беседу. Вероятно, намекает, чтобы я с ним флиртовала, а для этого мне нужно быть сексуальной.

В больнице я постоянно выслушивала нотации относительно своего сексуального поведения, поэтому почти сразу решила, что было бы глупо сознаться, что я на самом деле думаю о мальчиках из микроавтобуса. Я догадывалась, что они скажут: «Ага! Видите? Абсолютно неадекватная реакция!» Правды я не сказала. После того как мальчики по очереди сделали свое дело, мы оделись и поехали обратно по шоссе А303. Никогда раньше не чувствовала я себя такой счастливой. Я не рассказала врачам, каким ярким мне тогда все казалось – сияли звезды, под колесами автомобиля бежала белая полоса. Четверо мальчиков кричали с задних пассажирских мест, чтобы водитель не ехал по ухабам так быстро. Я сидела впереди и подпевала песне, доносившейся из старого магнитофона. Неисправные динамики делали звучание хриплым и обрывистым. Внутри у меня было легко, словно бы мальчики вымыли из меня что-то темное и тайное.

Мы подъехали к тому месту деревенской дороги, где они меня впервые встретили. Водитель остановил машину на обочине. Двигатель продолжал работать. Водитель перегнулся через меня и открыл дверь. Я смотрела на него, не понимая.

– Ну, – сказал он, – всего хорошего.

– Что?

– Всего хорошего.

– Я что же, должна выйти?

– Да.

Некоторое время я молча на него смотрела. На его шее, чуть повыше воротника, заметила несколько прыщиков.

– Разве я не пойду с вами в паб? Вы говорили, что мы пойдем в паб. Я там никогда не была.

Он смял сигарету и вышвырнул в окно. На горизонте, за его левым плечом, все еще виднелась изумрудная полоса, по ней катились кучевые облака. Казалось, небо кипит.

– Не глупи, – сказал он. – Для паба ты еще слишком мала. Нас из-за тебя выгонят.

Я поглядела назад. Четыре головы отвернулись от меня, притворившись, что смотрят в окно. У светловолосого мальчика, сидевшего в самом конце салона, было такое серьезное лицо, будто он только что поймал меня на краже. Я взглянула на водителя, но он сурово смотрел в окно, а его пальцы нетерпеливо постукивали по рулю. Я открыла было рот, хотела возразить, но передумала. Свесила ноги и спрыгнула на дорогу.

Водитель быстро захлопнул дверцу. Я положила руки на окно, начала что-то говорить, но он уже отпустил ручной тормоз. Взвизгнуло сцепление, и машина покатила прочь. Я осталась стоять на дороге, глядя на зажженные фары, которые постепенно исчезли из виду. Над головой все катились и катились облака, пока они окончательно не закрыли луну. Маленькая часть Англии, на которой я стояла, погрузилась в кромешную тьму.

Я вынуждена была согласиться с врачами – ощущения после секса были не такими, каких я ожидала. А судя по тому, каким теперь стало мое тело, вряд ли я смогу выяснить в будущем, верным ли было мое первое впечатление. Я не осмелилась сказать врачам, как сильно мне хотелось обзавестись бойфрендом – человеком, с которым я могла бы лечь в постель. Я знала: если скажу об этом, они заявят, что такие отвратительные позывы являются симптомом дурной натуры и внутри меня сидит волк. Я выслушивала речи о чувстве собственного достоинства, 6 самоуважении, сложные рассуждения о сдержанности и самоконтроле и решила, что секс опасен и непредсказуем, как символизирующий прошлое магический журавлик Ши Чонгминга. Решила: сделаю вид, будто секса вообще не существует.

В больнице на соседней кровати была девочка, та, что научила меня курить. Она подсказала мне выход из положения. Каждую ночь она занималась мастурбацией и называла это занятие «баловством». «Я останусь здесь навсегда, но мне плевать. Пока курю и занимаюсь баловством, со мной все в порядке». Она делала это под одеялом, когда выключали свет, и ей было ничуть не стыдно. Я лежала на соседней кровати, укрывшись до подбородка, и, широко раскрыв глаза, смотрела, как ходит ходуном одеяло. К своему занятию она относилась весело, и я решила, что в мастурбации нет ничего дурного.

25
{"b":"11495","o":1}