ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Ну? И что это за старик?

Я уселась верхом на Джейсона. Трусиков на мне не было, одна рубашка. Джейсон развел мои колени и провел ладонями вверх по ногам. Мы оба смотрели на длинную прохладную плоть. Мое тело казалось мне ужасно несовременным. Удивительно, что Джейсону оно так нравилось.

– Так что за старичок в саду?

– Это связано с моими университетскими делами.

– Он смотрел на тебя так, словно ты рассказывала ему самую невероятную историю в мире.

– Не совсем, – пробормотала я. – Мы беседовали о его научной работе. Ты не назвал бы ее невероятной.

– Хорошо. Мне не нравится, когда ты говоришь невероятные вещи кому-то другому. Ты с ним проводишь слишком много времени.

– Слишком много времени?

– Да. – Он поднес ко мне ладонь. – Видишь?

– Что?

Тусклый свет упал на его сломанные ногти. Он шевелил кончиками пальцев – сначала медленно, очень мелкими движениями. Я зачарованно смотрела на его пальцы. Вот они оторвались от ладони, быстро взлетели, замерли у глаз, медленно захлопали, как крылья птицы, отклоняясь от курса и ныряя в воздушные потоки. Это был магический журавлик Ши Чонгминга. Журавлик прошлого.

– Ты подглядывал за нами, – сказала я, уставившись на его ладонь. – В прошлый раз.

Он улыбнулся, и его птица медленно, грациозно нырнула, элегантно пролетела, вернулась и снова нырнула. Он раскачивал и наклонял ладонь и тихо напевал. Неожиданно повернулся ко мне, его пальцы пролетели вперед, птица-ладонь захлопала, как сумасшедшая, возле моего лица. Я отклонилась, привстала, дыхание участилось.

– Не делай этого! – закричала я. – Не делай.

Он улыбнулся. Сел, схватил меня за запястья, потянул к себе.

– Тебе понравилось?

– Ты меня дразнишь.

– Дразню? Нет. Не дразню и не буду. Я знаю, чтозначат поиски.

– Нет. – Я оттолкнула его руки. – Я тебя не понимаю.

– От меня не уйдешь.

Он ласково притянул меня к себе, лег на футон, прижал мои руки к губам – покусывая, лизал ладонь.

– Ты не можешь передо мной притворяться.

Я зачарованно смотрела на его зубы, такие чистые ибелые, удивлялась его здоровым деснам.

– Я не притворяюсь, – тихо запротестовала я.

– Ты забыла. – Он просунул руки между моих бедер, пошевелил пальцами, не отводя глаз от моего лица. Я оставила свои руки на его губах, а он говорил: – Ты забыла: стоит мне взглянуть на тебя, и я сразу вижу все, что происходит в твоей голове.

33

Нанкин, 19 декабря 1937, ночь (семнадцатый день одиннадцатого месяца)

Много веков назад, когда бронзовый азимутальный компас перенесли из Линьфыня на Пурпурную гору, он неожиданно инеобъяснимо разладился. Что бы ни делали инженеры, прибор отказывался функционировать. Несколько минут назад я выглянул в щель ставней, посмотрел на большого небесного хроникера и подумал: может, когда его установили на горном склоне, он взглянул на холодные звезды и увидел то, что видела Шуджин. Будущее Нанкина. Он увидел будущее города, и с тех пор ему стало все безразлично.

Довольно. Я должен выбросить из головы эти мысли о духах, предсказателях, ясновидящих. Я знаю, это своего рода безумие, и все-таки даже здесь, в безопасном кабинете, не могу не дрожать, когда думаю о том, что Шуджин все это видела во сне. По радио сообщают, что прошлой ночью, когда мы с Лю были на крыше, сгорело несколько зданий возле лагеря беженцев. Центр здравоохранения тоже сгорел. Куда же теперь пойдут раненые и больные? В этом центре должен был родиться наш ребенок. Теперь нам некуда обратиться.

Мы с Лю этими сомнениями не делились, даже после того, что увидели утром. Мы не сказали: «Возможно, мы были не правы». Из дома выбрались уже вечером, после того как ушли войска и улицы затихли. Мы не разговаривали, мы мчались. Пригнувшись, в ужасе, перебегали от одной двери до другой. Никогда еще я так быстро не бегал. Все время в голову стучала одна мысль: «Мирные жители, мирные жители, мирные жители. Они убивают мирных жителей». Все, что я предполагал, все, чем утешал себя, все, в чем убеждал Шуджин, оказалось неправдой. Японцы не цивилизованный народ. Они убивают мирных жителей. В той толпе не было женщин, это правда, хотя это слабое утешение. «Нет женщин, – повторял я снова и снова, пока мы бежали домой. – Нет женщин».

Когда я задыхаясь ворвался в дверь, с диким взором, мокрый от пота, Шуджин подскочила и пролила на стол чай из чашки.

– Ох! – Она плакала, на ее щеках остались следы от слез. – Я думала, ты умер, – сказала она и сделала ко мне несколько шагов. Увидев выражение моего лица, остановилась. Протянула руку к моему лицу. – Чонг-минг? Что это?

– Ничего. – Я закрыл дверь, постоял, прислонившись к ней для опоры, с трудом перевел дыхание.

– Я думала, ты умер.

Я покачал головой. Она была очень бледной и слабой. Живот у нее был большим, но тело тонким и хрупким. Какими слабыми делают нас наши инстинкты, подумал я, глядя на место, где лежал наш сын. Скоро здесь будут двое, удвоятся и страх, и опасность, и боль. И защита должна быть двойная.

– Чонгминг, что случилось?

Я поднял глаза, облизал губы.

– Что? Бога ради, скажи мне, Чонгминг.

– Еды нет, – ответил я. – Я не смог найти еды.

– Ты несся сюда как ветер, чтобы сообщить мне эту новость?

– Прости. Мне очень жаль.

– Нет, – сказала она, подойдя ближе, внимательно глядя мне в глаза. – Нет, это не все. Ты видел… Видел все, что я предсказывала, правда?

Я сел на стул и тяжело выдохнул, чувствуя невыразимую усталость.

– Пожалуйста, съешь яйца, – сказал я. – Прошу тебя, сделай это ради меня. Ради души нашей маленькой луны.

И, к моему удивлению, она послушалась. Кажется, она почувствовала мое отчаяние. И дело даже не в том, что она съела яйца, а в том, что пошла мне навстречу. Вместо того чтобы разъяриться, она съела бобы, которые хранила в подушке для будущего ребенка. Она принесла подушку, вспорола ее, вытряхнула бобы в котелок и сварила их. Предложила поесть и мне, но я отказался, сидел и смотрел, как она кладет еду в рот. Ее лицо ничего не выражало.

Мой желудок страшно болит, под ребрами живая рана размером с горлянку[71]. Вот что значит голод, а я ведь всего несколько дней обхожусь без пищи. Но позже случилось нечто пострашнее. Когда мы готовились ко сну, сквозь закрытые ставни просочился запах. Восхитительный, сводящий с ума запах жареного мяса. Я чуть не свихнулся. Вскочил на ноги, хотел выбежать на улицу, несмотря на подстерегающую опасность. И только когда вспомнил японских офицеров, вспомнил грохочущие танки, звук перезаряжаемых ружей, снова опустился на кровать.

Нанкин, 20 декабря 1937

Мы, как и раньше, спали не разуваясь. Незадолго до рассвета нас разбудили страшные крики. Похоже, кричали неподалеку, в нескольких кварталах отсюда. Это был женский голос. Я посмотрел на Шуджин. Она лежала неподвижно, смотрела в потолок, голова на деревянной подушке[72]. Крики продолжались пять минут, становились все отчаяннее и ужаснее, пока не перешли во всхлипывания. Потом все стихло. На улице взревел мотоцикл, задрожали ставни и чашка с чаем на прикроватной тумбочке.

Мы с Шуджин не двигались, смотрели на пляшущие на потолке красные тени. Вчера слышали сообщение о том, что японцы жгут дома близ озера Хунцзэху. Вряд ли на потолке движутся сейчас тени тех пожарищ. Затем Шуджин встала с постели, пошла к кухонной плите. Я последовал за ней и смотрел, как она, не говоря ни слова, вынула горсть золы и втерла ее в лицо, так что я не мог ее узнать. Она втерла золу в руки, волосы и даже в глаза. Затем пошла в другую комнату и вернулась с ножницами. Села в углу и все с тем же непроницаемым выражением лица принялась стричь волосы.

Долгое время спустя, когда в городе снова стало тихо, я все еще не мог успокоиться. Я сижу за столом, окно чуть-чуть приоткрыто. Не знаю, что делать. Может, попробовать бежать? Нет, слишком поздно – город полностью окружен. Рассвет, солнце просачивается сквозь желтые миазмы, висящие над Нанкином. Откуда пришел этот туман? Это не дым с соседней фабрики, смешавшийся с речным туманом, потому что все заводы стоят. Шуджин бы сказала, что это другое, – это туман, состоящий из всех злодеяний войны. Она бы сказала, что это – непогребенные души и грехи, поднявшиеся над проклятым городом, что по небу носятся неприкаянные души. Она бы сказала, что облака сделались ядовитыми, а природе нанесен фатальный ущерб, поскольку в одном месте собралось так много беспокойных душ. И разве я способен ей возразить? История доказала, что я и не умен, и не храбр.

вернуться

71

Бутылочная тыква.

вернуться

72

Деревянная подушка – особая деревянная подставка, чтобы голова с прической висела в воздухе.

40
{"b":"11495","o":1}