ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Он так долго смотрел на протянутую к нему руку, что камера опустилась и картинка снова дернулась. Когда изображение снова появилось, он все еще смотрел. По щеке побежала слеза. Я приложила пальцы ко лбу, не решаясь вздохнуть. Мне тяжело было присутствие Ши Чонгминга, молчаливо сидевшего позади меня. Сказав что-то – то, что имело значение только для него самого, – Ши Чонгминг поднял ребенка и осторожно положил его в руки Фуйюки. Он наклонил голову, с трудом поднялся на ноги и устало пошел за деревья. Никто его не остановил. Он шел медленно, спотыкаясь, хватаясь за деревья.

Никто не двигался. Второй солдат стоял в нескольких ярдах оттуда, закрыв лицо руками. Даже Фуйюки не шевелился. Затем повернулся, сказал что-то в камеру и поднял ребенка за ногу – осматривал его, словно освежеванного кролика.

Я не дышала. Вот оно. Наступил решающий момент. Фуйюки смотрел на девочку странным, напряженным взглядом, словно новорожденная должна была ответить на важный вопрос. Затем свободной рукой вытащил резиновый ремень, обернул им ножки ребенка, после чего крепко привязал его к поясу. Девочка повисла головой вниз. Она некоторое время дергалась. Затем ее руки обмякли.

Я подалась вперед, схватившись за ручки кресла. Да. Я была права. Ее руки двигались. Рот несколько раз открылся, грудь поднималась и опадала, лицо морщилось в плаче. Она была жива. Она дергалась и инстинктивно пыталась схватить Фуйюки за ногу. Когда он повернулся, рука ребенка разжалась и описала дугу вокруг его бедра, словно юбка танцовщицы. Он повернулся раз, другой, позируя перед камерой. Тельце ребенка стукнулось об него раз, другой. Фуйюки улыбался и что-то говорил. Когда остановился, ребенок уже перестал инстинктивно за него хвататься.

Пленка прокатилась через направляющие и соскочила с бобины. Мне казалось, что я задохнулась. Встав на колени, я наклонилась вперед, словно в молитве. Экран опустел, на нем остались лишь пятна и полоски. Ши Чон-гминг наклонился, выключил проектор и встал, глядя на меня сверху вниз. Тишину в кабинете нарушало тиканье старых каминных часов.

– Это то, чего вы ожидали?

Я вытерла лицо рукавом.

– Да, – сказала я. – Она была живой. Так написано в книге. Дети появлялись на свет живыми.

– Да, – шепотом сказал Ши Чонгминг. – Да, она была жива.

– Многие годы… – Я вытерла глаза. – Все думали, что я это сочинила. Говорили, что я сумасшедшая, что я все придумала, что ни один ребенок такого не переживет. – Я порылась в кармане в поисках платка, скомкала его и промокнула глаза. – Теперь я знаю, что ничего не выдумала. Это все, что я хотела узнать.

Я слышала, как он уселся за столом. Когда подняла глаза, он смотрел за окно. Снежинки на улице неожиданно стали яркими, словно подсвеченные снизу. Помню, мне подумалось, что они похожи на крошечных ангелов, опускающихся на землю.

– Не знаю, сколько она прожила, – сказал он. – Молю Бога, чтобы недолго. – Он потер лоб и пожал плечами, посмотрел вокруг, словно искал, на чем остановить взгляд. – Мне говорили, что Фуйюки после этого пошел на поправку. Он убил мою дочь, и вскоре после этого симптомы его болезни исчезли. Это эффект плацебо, случайный. Со временем приступы малярии все равно бы прекратились, убил бы он мою…

Он перестал водить глазами по комнате и встретился со мной взглядом. Мы долго смотрели друг на друга. Тогда, сидя на полу в кабинете Ши Чонгминга, я вдруг почувствовала нечто ужасное и неотвратимое: я поняла, что покоя мне не будет. Живые или мертвые, наши дети нас не отпустят. Так же, как Ши Чонгминг, я буду вечно связана со своим мертвым ребенком. Ши Чонгмингу было за семьдесят, мне – за двадцать. Она будет со мной навсегда.

Я встала, взяла сумку, поставила ее перед ним на стол, положила на нее руки, опустила голову.

– Моя девочка тоже умерла, – сказала я тихо. – Вот почему я здесь. Вы знали?

Ши Чонгминг оторвал глаза от сумки и перевел на Меня взгляд.

– Я понятия не имел, почему вы ко мне пришли.

– Из-за того, что сделала я. Сама. – Я утерла слезы тыльной стороной ладони. – Я сама ее убила – мою маленькую девочку. Убила ножом.

Ши Чонгминг ничего не сказал. В его глазах было страшное недоумение. Я кивнула.

– Знаю. Это ужасно, и мне нет оправдания. Я знаю. Но я не хотела… убить ее. Я думала, она останется жива. Я читала о детях Нанкина в оранжевой книжке, и я… не знаю почему, но подумала, что и мой ребенок будет жить, поэтому…

Я опустилась на стул, уставилась на свои дрожащие руки.

– Я подумала, что с ней все будет в порядке, что ее заберут и спрячут где-нибудь, чтобы мои родители ее не нашли.

Ши Чонгминг, шаркая, обошел стол и положил руки мне на плечи. После долгой паузы вздохнул и сказал:

– Я не понаслышке знаю, что такое горе. Но… у меня нет слов, чтобы утешить вас. Нет слов.

– Ничего. Вы были добры, пожалели меня, сказали, что невежественность не то же самое, что зло, но я-то знаю. – Я утерла глаза и попыталась улыбнуться. – Знаю. Вы никогда не сможете простить меня.

63

Как измерить власть ума над телом? Фуйюки никогда бы не поверил, что крошечный мумифицированный труп ребенка Ши Чонгминга не является панацеей, источником бессмертия. Он берег и скрывал его столько лет, понемногу отщипывая кусочки, а это было всего лишь плацебо, и то, что столько лет сохраняло ему жизнь, было его собственной неколебимой верой. Те, кто окружал его, тоже в это верили. Когда он умер во сне, две недели спустя после кражи ребенка Ши Чонгминга, все поверили, что произошло это из-за потери его секретного эликсира. Но были и скептики, которые втайне считали, что смерть Фуйюки наступила в результате стресса, вызванного внезапным интересом, проявленным к нему рабочей группой из Министерства юстиции США.

Это была небольшая команда, специализирующаяся на расследовании военных преступлений, и члены команды были рады познакомиться с неким профессором Токийского университета Ши Чонгмингом. Получив возможность предать останки дочери земле, Ши Чонгминг раскрылся, как раковина в горячей воде. Он шел к этому событию пятьдесят три года, добивался разрешения на въезд в Японию, боролся с бюрократией Министерства обороны, но сейчас, когда он нашел ребенка, все вышло наружу: его записки; солдатские личные знаки; фотографии лейтенанта Фуйюки. Все было упаковано и отправлено с курьером в Вашингтон, Пенсильвания-авеню. Чуть позднее за океан последовал 16-миллиметровый черно-белый фильм, благодаря которому команда опознала Фуйюки.

Возникли подозрения, что из фильма что-то вырезано, что какие-то кадры, по всей видимости, удалены недавно. Это была моя идея – убрать несколько кадров, на которых Ши Чонгминг отдавал ребенка. Я сама это сделала в комнате гостиницы Нанкина – грубо, с помощью ножниц и скотча. Я приняла это решение за него, решила, что он не должен мучить себя. Вот так все просто.

Я завернула кассету в мягкую обертку, тщательно написала черным маркером адрес на посылке. – «Доктору Майклу Бурана, IWG, Министерство юстиции». Я могла бы послать копии врачам в Англии и той медсестре, которая в темноте присаживалась у моей кровати. Могла бы отослать копию с засушенным цветком соседке по палате. Но делать этого я не стала. Я повзрослела и теперь очень много знала. Знания меня переполняли. Инстинктивно я различала, что происходит от безумия, а что – от невежества. Мне не надо было больше ничего и никому доказывать. Даже самой себе.

– Все завершено, – сказал Ши Чонгминг. – Теперь я знаю: моя жена была права, когда говорила, что время ходит по кругу. Вот и сейчас мы пришли к началу.

Было бело-голубое декабрьское утро. Отражаясь от снега, солнце слепило глаза. Мы стояли среди деревьев на Пурпурной горе над Нанкином. У наших ног была свежая неглубокая яма. Ши Чонгминг держал на руках маленький, завернутый в холст сверток. Он быстро нашел место, где отдал свою дочь Фуйюки. За пятьдесят три года на горном склоне кое-что изменилось: теперь среди деревьев сновали маленькие красные вагоны. На них туристов поднимали к мавзолею. Внизу вырос город двадцать первого века, с небоскребами и электронной рекламой. Но другие вещи остались неизменными, и Ши Чонгминг молча смотрел на них: солнце светило на бронзовый азимут, черные сосны гнулись под тяжестью снега, большая каменная черепаха до сих пор стояла в тени, безразлично глядя на деревья, а те росли и роняли на склоны семена, умирали и возрождались, умирали и возрождались.

70
{"b":"11495","o":1}