ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Они были почти ровесниками — Дерватту сейчас было бы лет тридцать пять, а Тому как раз исполнилось тридцать три. У него были серо-голубые глаза, вспомнил Том, — Бернард или его подружка Цинтия упомянули это однажды, взахлеб описывая ему Дерватта Непорочного. Кроме того, он носил небольшую бородку, что для Тома было — точнее, будет — просто неоценимо.

Джеффу Константу идея, несомненно, понравится. Устроить небольшую пресс-конференцию. Заранее обдумать, какие вопросы могут ему задать и что он им расскажет. Был ли Дерватт такого же роста, как он? Впрочем, кто из журналистов может это знать? Волосы у Дерватта были чуть темнее, подумал он. Но это легко исправить. Том глотнул еще чая, продолжая расхаживать по гостиной. Его появление должно быть неожиданным — даже для Эда с Джеффом, и уж подавно для Бернарда. По крайней мере, так они скажут прессе.

Том попытался представить себе встречу с Томасом Мёрчисоном. Главное, быть спокойным, уверенным в себе. Если уж сам Дерватт скажет, что картина его, что он написал ее, то кто такой Мёрчисон, чтобы перечить ему?

В порыве вдохновения Том подошел к телефону. В это время — было уже больше двух часов ночи — операторы часто засыпали, и на то, чтобы дозвониться, уходило минут десять. Том терпеливо ждал, сидя на краешке дивана. Он подумал, что Джеффу или кому-нибудь еще надо будет достать к его приезду очень хороший грим. Хотелось бы, чтобы за этим проследила какая-нибудь женщина — Цинтия, например, — но Цинтия и Бернард не встречались уже года два или три. Цинтия знала правду о Дерватте и о подделках Бернарда и не желала иметь с этим ничего общего, — ни одного пенса от этой аферы, вспомнил Том.

— Allo, j'ecoute [4], — произнесла телефонистка недовольным тоном, как будто Том вытащил ее из постели, чтобы она сделала ему одолжение. Том назвал ей номер студии Джеффа, который был записан у него в книжке возле телефона. Ему повезло — соединили через пять минут. Он пододвинул третью чашку гнусного чая поближе к аппарату.

— Алло, Джефф, это Том. Как дела?

— Все так же. Здесь Эд. Мы как раз думали, не позвонить ли тебе. Так ты приедешь?

— Да, и у меня есть идея. Что, если я сыграю роль… нашего общего друга — по крайней мере, в течение нескольких часов?

Джеффу потребовался лишь миг, чтобы оценить это предложение.

— Том, это гениально! Ты успеешь ко вторнику?

— Да, конечно.

— Может, приедешь в понедельник, послезавтра?

— Нет, вряд ли я смогу. Но во вторник буду. Теперь послушай, Джефф, мне нужен грим — и хороший.

— Об этом не беспокойся! Секундочку!.. — он отложил трубку, чтобы переговорить с Эдом, затем опять взял ее. — Эд говорит, что знает, где раздобыть его.

— Только не кричи об этом во всеуслышание, — урезонил его Том холодным тоном, чувствуя, что Джефф чуть ли не прыгает от радости. — И еще. Если это сорвется — если я не справлюсь, — надо будет сказать, что ваш друг — то есть я — просто хотел всех разыграть. Чтобы это не выглядело как… — ты понимаешь, что. — Том имел в виду, как попытка выдать мёрчисоновскую подделку за подлинник, и Джефф сразу понял его.

— Эд хочет сказать пару слов.

— Привет, Том! — раздался более низкий голос Эда. — Это просто отлично, что ты приезжаешь. Идея грандиозная! И к тому же — ты знаешь — у Бернарда сохранилось кое-что из его вещей и одежды.

— Это на ваше усмотрение. — Внезапно Том почувствовал тревогу. — Одежда — это несущественно. Главное — лицо. Так вы там позаботитесь обо всем, да?

— Не волнуйся. Всего тебе.

Положив трубку, Том откинулся на спинку дивана и расслабился полулежа. Нет, торопиться с поездкой в Лондон не стоит. Надо появиться на сцене в последний момент, стремительно, не остыв с дороги. Слишком тщательное обсасывание деталей и репетиции могут только испортить все дело.

Том поднялся с чашкой холодного чая в руках. Было бы очень здорово и забавно, если бы ему удалось это, подумал он, разглядывая картину Дерватта над камином. На ней в розовых тонах был изображен человек, сидящий в кресле. У него было несколько накладывавшихся друг на друга силуэтов, и создавалось впечатление, что глядишь через чужие очки, которые искажают реальность. Некоторые говорили, что им больно смотреть на полотна Дерватта. Но на расстоянии трех-четырех футов ощущение пропадало. На самом деле это был не Дерватт, а одна из первых подделок Бернарда. Подлинный Дерватт висел на противоположной стене — “Красные стулья”. Две маленькие девочки сидели бок о бок с крайне испуганным видом, словно были первый день в школе или слушали что-то жуткое в церкви. Картина была написана восемь или девять лет назад. Было непонятно, где девочки сидят, однако позади них бушевал огонь. Желтые и красные языки пламени рвались во все стороны, но их обволакивала белая дымка, так что зритель не сразу их замечал. Зато когда замечал, его будто током ударяло. Том любил обе картины. Глядя на них, он теперь почти никогда не думал о том, что лишь одна из них подлинная, а другая — нет.

Том помнил, каким неоперившимся птенцом была “Дерватт лимитед” поначалу. Он встретил Джеффри Константа и Бернарда Тафтса в Лондоне вскоре после того, как Дерватт утонул — или утопился — в Греции. Том и сам только что вернулся из Греции — прошло совсем немного времени после смерти Дикки Гринлифа. Тело Дерватта не было найдено; местные рыбаки заметили, как он пошел купаться однажды утром, но не помнили, чтобы он возвращался. Друзья Дерватта — включая и Цинтию, с которой Том познакомился тогда же, — были потрясены. Том никогда не видел, чтобы чья-либо смерть так действовала на людей, даже смерть близких. Джефф, Цинтия, Эд, Бернард — все они были как в трансе. Они говорили о Дерватте с восхищением и страстью — не только как о художнике, но и как об их друге, о его человеческих качествах. Он жил в Излингтоне, очень скромно, порой впроголодь, но всегда был необыкновенно щедр. Соседские детишки обожали его и готовы были позировать ему без всякого вознаграждения, но он неизменно отыскивал у себя в карманах несколько пенсов — возможно, последних — и отдавал им. Незадолго до отъезда в Грецию Дерватту пришлось пережить большое разочарование. Он выполнил государственный заказ — расписал одну из стен почтового отделения в городишке на севере Англии. Эскиз был одобрен заказчиками, но в законченном виде фреску отвергли. Кто-то высмотрел на картине две неодетые — или полуодетые — фигуры, а Дерватт отказался подправлять работу. (“И он был тысячу раз прав!” — говорили Тому близкие друзья художника.) Но это лишило его тысячи фунтов, на которые он рассчитывал. Похоже, это было последней каплей, звеном в целой цепи разочарований, глубину которых его друзья не осознавали и теперь горько раскаивались в этом. Еще была история с какой-то женщиной, смутно вспомнил Том, которая тоже обманула ожидания Дерватта, но это вроде бы было не так важно для него, как неудачи, связанные с работой. Друзья Дерватта были, как и он, профессионалами, свободными художниками по преимуществу, и свободного времени у них было мало. В те последние дни Дерватт высказывал желание повидать их, — ему не деньги нужны были, а человеческое тепло, — а они отвечали, что у них нет возможности встретиться с ним. И вот, не поставив друзей в известность, он распродал всю мебель, какая была в его студии, и отправился в Грецию, откуда прислал Бернарду длинное, проникнутое безысходностью письмо. (Этого письма Том не видел.) Затем пришла весть о его исчезновении или смерти.

Первое, что сделали друзья Дерватта, включая Цинтию, — собрали все его картины и рисунки для продажи. Они хотели, чтобы его имя продолжало жить, чтобы мир узнал и оценил по достоинству то, что он сделал. Дерватт не имел родственников и, насколько помнил Том, был найденышем, так что даже о его родителях ничего не было известно. Легенда о его трагической смерти очень им помогла. Обычно владельцев галерей не интересует живопись художников, которые умерли молодыми и не успели прославиться, но Эдмунд Банбери, свободный журналист, использовал все свои связи и таланты, для того чтобы опубликовать ряд статей о Дерватте в газетах, художественных журналах и приложениях, а Джеффри Констант проиллюстрировал их цветными снимками картин Дерватта. Спустя несколько месяцев после смерти Дерватта они нашли галерею, которая согласилась выставить его работы, — это была Бакмастерская галерея, расположенная к тому же не где-нибудь, а на Бонд-стрит. Вскоре картины Дерватта продавались уже за шестьсот-восемьсот фунтов.

вернуться

4

Алло, я слушаю (фр.)

3
{"b":"11509","o":1}