ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— А что — Дерватта действительно подделывали?

— Не знаю, — отозвался Том, стараясь, чтобы его голос звучал как можно естественнее. — По-моему, так ничего и не удалось доказать. И потом, помнится, сам Дерватт приезжал из Мадрида, чтобы подтвердить подлинность некоторых полотен.

— Я подумал, может, вы при этом присутствовали? Ведь владельцы галереи — ваши хорошие знакомые, не так ли? — Фрэнк, судя по всему, постепенно приходил в себя. — У отца тоже есть один Дерватт.

— Который?

— Картина называется «Радуга». Вы ее знаете? Внизу — все в бежево-сероватой гамме, наверху — радуга в ярко-красных тонах, а сквозь нее просвечивают контуры зданий — неясные и угловатые, так что не понять, какой это город — Нью-Йорк или Мехико.

Том вспомнил этот пейзаж. Картина Бернарда Тафтса.

— Конечно, знаю, — произнес он так, словно ему напомнили о любимой им вещи. — Твоему отцу нравится Дерватт?

— Да он всем нравится. Его картины... Они какие-то очень теплые, человечные, что ли. У современных, модерновых художников такое не часто видишь. Но это, конечно, если тебя тянет именно к подобным вещам. Возьмите Фрэнсиса Бэкона — вот он и правдивый, и ничего не приглаживает, но ведь и здесь то же самое можно увидеть, хотя на картине всего лишь две маленькие девчушки.

Фрэнк кивком указал на полотно, где на фоне пылающего очага были изображены две малышки, сидящие на красных стульчиках. Если исходить из сюжета, то об этой картине можно было сказать, что она проникнута теплом, но Том понимал: мальчик имеет в виду совсем иное, а именно — отношение к своим персонажам самого художника. Технически это было выражено через двойные контуры фигур и лиц.

Странное дело — Том почувствовал себя чуть ли не лично обиженным тем, что Фрэнк остановил свой выбор не на «Мужчине в кресле», в котором было ничуть не меньше тепла, хотя ни мужчина, ни кресло не пылали ярким пламенем. Это полотно было фальшивкой, но именно из-за этого оно и нравилось Тому. Хорошо еще, что Фрэнк не стал спрашивать, не подделка ли это, потому что, если бы спросил, это означало бы, что он слышал или читал об этом.

— Вижу, ты серьезно увлекаешься живописью.

— Может, это покажется вам смешным, но больше всего я люблю Рембрандта, — чуть смущенно проговорил Фрэнк. — У отца есть одна его картина. Он держит ее в сейфе, но я видел ее несколько раз. Совсем небольшая... — Мальчик смущенно кашлянул, расправил плечи и добавил: — Но глядеть на нее — такая радость!

«Как верно: дарить радость — в этом и есть главное предназначение живописи, — подумал про себя Том. — Что бы там ни болтал Пикассо о том, что живопись провоцирует нации к военным действиям».

— Виллара и Боннара я тоже люблю, — между тем говорил Фрэнк. — Они такие домашние, такие уютные. Не то что современное искусство, всякий там абстракционизм... Может, когда-нибудь я их тоже научусь понимать?

— Вот видишь, значит, хоть в одном вы с отцом сходились — оба любили живопись. Он брал тебя на выставки?

— Я полюбил ходить на выставки, наверное, лет с двенадцати, но ходил туда один. Мне было всего пять, когда в него стреляли — представляете? И с тех пор он передвигался в инвалидном кресле.

Том кивнул и подумал при этом о матери Фрэнка, о том, каково ей жилось последние одиннадцать лет.

— А все из-за этого его распрекрасного бизнеса! — с горькой иронией воскликнул Фрэнк. — Отец знал, кто стоит за покушением — конкурирующая с ним компания по изготовлению пищевых продуктов. Это они наняли киллера. И все же он даже и не подумал их преследовать, то есть расследовать все это, потому что понимал, к чему это приведет — они повторят свою попытку убрать его. Именно так делаются дела в нашей замечательной стране — понимаете?!

Что-что, а это Том и сам понимал прекрасно.

— Попробуй-ка коньяк.

Фрэнк поднес к губам рюмку, пригубил и смешно сморщился.

— Где сейчас твоя мать?

— Скорее всего в Мэне. А может, в нью-йоркской квартире — откуда мне знать?

— Позвони ей, ты же помнишь оба номера? Вот телефон, я поднимусь наверх, чтобы тебе не мешать, — предложил Том. Ему хотелось выудить из Фрэнка как можно больше сведений.

— Я не желаю, чтобы кто-нибудь из них узнал, где я нахожусь, — твердо проговорил Фрэнк. — Уж если бы я кому и позвонил, так это своей девушке, но не могу допустить, чтобы даже она знала.

— Какой еще девушке?

— Терезе.

— Она живет в Нью-Йорке?

— Да.

— Так почему бы тебе и не позвонить ей? Ведь она наверняка волнуется. Тебе совсем необязательно сообщать, где ты. Я буду наверху...

— Она может догадаться, что я звоню из Франции. Нет, я не стану рисковать, — медленно проговорил Фрэнк.

«Может, он пустился в бега из-за нее?» — подумал Том и вслух спросил:

— Ты предупредил Терезу о том, что собираешься уехать?

— Сказал, что хочу немного попутешествовать.

— Ты с ней случайно не ссорился?

— Что вы! Нет, конечно!

Лицо Фрэнка мгновенно просветлело, а на губах заиграла счастливая, слегка ироническая улыбка, словно само это предположение показалось ему немыслимым. Том еще ни разу не видел его таким. Фрэнк бросил взгляд на часы и поднялся, собираясь попрощаться. Было всего около одиннадцати, но Том понимал: мальчик не хочет, чтобы его видела Элоиза.

— У тебя есть с собой фотография Терезы?

— Ну конечно! — Фрэнк снова радостно заулыбался и вынул из внутреннего кармана пиджака бумажник. — Вот, глядите. Это моя самая любимая, хотя и любительская. — С этими словами он протянул Тому маленький квадратик в плексигласе.

Том увидел шатенку с живым взглядом чуть прищуренных глаз и задорной улыбкой на сомкнутых губах. У нее были короткие, блестящие и прямые волосы. Судя по выражению лица, она любила посмеяться, но не была задирой. У Тома было впечатление, что снимок был сделан во время танца.

— Обаятельная, — сказал Том.

Фрэнк лишь кивнул. Видно было, что его переполняют гордость и счастье.

— Может, вы не откажетесь меня подвезти? — спросил он. — Мои туфли, конечно, очень удобные, но не для такой дороги...

Том рассмеялся. Действительно, Фрэнк был обут в начищенные до блеска туфли от Гуччи из морщеной кожи, типа мокасин. На нем был также шикарный твидовый пиджак коричневых тонов с легкой блестящей нитью — такой Том с удовольствием выбрал бы и для себя.

— Пойду проверю, не легла ли еще мадам Аннет, и, если не спит, предупрежу, что уеду и скоро вернусь. Иногда она пугается, когда слышит звук подъезжающих машин, но сегодня она будет ждать Элоизу. Посети пока что туалет, — проговорил Том и указал на узкую дверь в холле у парадного входа. Подросток последовал его совету, а Том прошел через кухню и подошел к дверям комнаты мадам Аннет. Щель под дверью была темной, значит, экономка уже легла. На столике возле телефона Том оставил коротенькую записку: «Отвожу домой приятеля, буду дома, наверное, к полуночи. Т.». Записку он положил на третью ступеньку лестницы — там Элоиза наверняка ее заметит.

3

Тому хотелось непременно побывать в доме, где жил Фрэнк, и, уже ведя машину, он как бы между прочим спросил:

— Можно заглянуть к тебе? Или это не понравится мадам Бутен?

— Конечно, можно. Ее это ничуть не потревожит — она ложится спать около десяти.

В этот момент они уже въезжали в Море. Дорогу Том помнил и, сделав левый поворот с Рю-де-Пари, стал тормозить у номера 78. Возле дома мадам Бутен стояла машина. Поскольку другого транспорта на улице не было, Том повернул чуть влево. Свет фар скользнул по номерному знаку припаркованной машины — тот заканчивался на семерку и пятерку. Парижский номер. В тот же миг фары машины вспыхнули слепящим светом, и она дала задний ход. Тому показалось, что в машине были двое.

— Это что еще за новости? — с тревогой в голосе воскликнул Фрэнк.

— Хотел бы и я знать, что здесь делает парижская машина, — пробормотал Том, наблюдая за тем, как она развернулась, юркнув в переулок слева, а затем на большой скорости умчалась по главной улице.

9
{"b":"11513","o":1}