ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Действительно.

Жан попытался выпрямиться, опираясь руками на перекрестье меча. Он увидел, что Бекк жива, что она пытается освободиться от пут, вытолкнуть изо рта кляп.

— Рука. Дай ее мне, — глухо захрипел архиепископ.

— Ты опоздал. Она зарыта. Видишь? — Жан поднял лопатку.

— Значит, ты снова ее откопаешь. Или увидишь, как умрет твоя подруга. — По знаку Чибо Генрих спешился и, стащив Бекк с седла, бросил ее на землю. — Но постой! Не верю, что ты успел ее закопать. У тебя не было времени. И силы. — Снова этот кашель и струя крови на подбородке. — Ты, конечно, очень скоро умрешь. Но я еще могу остаться жить. Мне нужна только рука ведьмы. Обыщи его, Генрих. Найди ее. А потом убей его.

— Наконец-то. — Направляясь к Жану, Генрих фон Золинген улыбался.

Жан поднял меч, позволив ножнам соскользнуть на землю. Фон Золинген просто вынул меч из бессильной руки Жана и вонзил его в мусор под виселицей, где он начал чуть покачиваться, отбрасывая на землю лунную тень в виде распятия. Потянувшись за спину француза, баварец достал шестипалую кисть.

— А теперь можно его убить, милорд?

— Да, Генрих. А я убью Саломею. — Чибо вытащил из седельной сумки охотничий арбалет и стал пристраивать стрелу в желоб. — Увы, так обидно, что я не увижу окончания ее представления. Но перед смертью позволь ей хотя бы увидеть дар для Саломеи. Отруби ему голову и принеси ее сюда.

Генрих фон Золинген пристроил кисть Анны на эфес меча Жана, а потом здоровой левой рукой неловко обнажил свой меч.

— Давно я ждал этой минуты. — Два изувеченных лица оказались совсем близко. — Последняя из твоих кошачьих жизней.

— А, — устало отозвался Жан, — я встречу тебя в аду.

Между луной и поднимающимся мечом промелькнула тень, и что-то черное опустилось на перекладину виселицы. Им всем уже случалось видеть эту птицу раньше. А когда она открыла клюв и прокаркала слово «рука!», двое из присутствующих поняли, где именно они ее видели.

Это слово заставило Генриха замереть с высоко поднятым мечом, и в эту секунду что-то выскочило из виселичного мусора, вырвавшись из самых глубин грязи, отбросов и обглоданных костей. Глаза сверкали на черном фоне. Миг — и клинок стилета взвился вверх, словно выпущенная из ада стрела. Блеск клинка был последним, что увидел Генрих фон Золинген прежде, чем стилет вонзился ему в левый глаз и его мозг взорвался белым пламенем. Обитатель мусорной кучи поднялся одновременно с падением немца, а потом наклонился над ним.

— Фуггер! — закричал Жан, и виселичный обитатель отпрянул от тела, продолжая сжимать в руке нож.

— Меня преследуют демоны!

Испуганный вопль архиепископа заставил Фуггера повернуться к лошадям. Увидел же он сидящего верхом демона, из жуткой пасти которого струилась кровь.

«Это кровь его последней жертвы, — решил Фуггер. — А я должен стать его следующим обедом».

— Ты меня не получишь! — крикнул он, поднимая кинжал.

Стрела арбалета впилась Фуггеру в ладонь, пригвоздив его единственную руку к деревянной опоре виселицы.

— О, Демон, мой милый! — вскрикнул Фуггер, падая на колени. Его рука вытянулась у него над головой, как наполовину завершенное распятие.

Сидя в седле, Чибо попытался снова натянуть тетиву арбалета. Но как только он оторвал руки от поводьев, норовистый конь закружил на месте, а ослабевшие пальцы архиепископа все время теряли тетиву, которая стала скользкой от его собственной крови.

— Ну же! — бормотал он. — Последний выстрел для палача!

Жан видел свою смерть в медленно ползущей к крючку тетиве. А потом, опустив глаза, заметил нечто иное. Луна наконец освободилась от последней гряды облаков, и ее лучи осветили меч, воткнутый в землю, и руку, лежащую поверх него. Жан вдруг понял, что видит все три элемента, которые лежали в основе его пути к этому перекрестку: рука королевы, меч, отрубивший ее, и свет полной луны. Это соединение сначала осуществилось в его мыслях, а потом и у него на глазах: он увидел, как пальцы зашевелились на эфесе, сжали рукоять. За кистью возникла рука, увлекшая его взгляд к обнаженным плечам. В глазах Анны Болейн Жан разглядел одновременно и вопрос, и ответ.

На ней была простая длинная рубашка, а голову обвивал венок из луговых цветов.

— Видишь? — Ее голос звучал мягко. — Я же обещала, что мы встретимся снова.

Жан протянул руку и обхватил ее кисть своей, почувствовав это странное и удивительное пожатие, которое наполнило его тело силами.

— Выслушай меня, Жан. Воспользуйся сейчас этой силой — и тебе уже больше никогда не придется прибегать к ней ради меня. Я помогу тебе. Подними свой меч.

Сначала меч не желал двигаться, несмотря на то что его тянули одиннадцать пальцев, а потом вдруг стремительно вылетел из земли. Десять пальцев переплелись на обернутой кожей рукояти, и в эту секунду он услышал, как щелкнула тетива арбалета, попавшая на крючок. А потом — скрип стрелы, ложащейся в желоб. Как раз в тот миг, когда он понял, что они должны сделать.

— Сейчас, моя королева?

— Сейчас, Жан Ромбо.

— Руку! — крикнул Чибо, направляя арбалет на человека, который стоял у виселицы, подняв перед собой короткий меч и прижав объект стремлений Чибо к рукояти.

— С удовольствием! — в один голос ответили Жан и Анна.

Французский палач напряг мышцы, которые внезапно обрели силу, в знакомом замахе, а потом разжал их. Меч полетел вдоль лунного луча. Стрела арбалета столкнулась с клинком, но не отклонила в сторону. Тяжелый клинок ударил Чибо в шею тем местом, где лезвие было заточено лучше всего, — участком передней кромки всего в две ладони шириной. Меч прошел сквозь тело, зарывшись концом в мягкую землю мгновением раньше, чем упала голова архиепископа. Голова два раза перевернулась, а потом остановилась лицом к небу. Широко открытые глаза словно высматривали падающую звезду.

А в следующее мгновение на нее упала кисть, и крошечный шестой палец замер у самых губ. Из них больше не лилась кровь. Но для Джанкарло Чибо, архиепископа Сиенского, целительное прикосновение пришло, конечно, слишком поздно.

Эпилог

ТОСКАНА, ОСЕНЬ 1546 ГОДА

Было уже поздно, когда он отправился на поиски, подгоняемый обещанием. Когда он шел по аллеям из виноградных лоз, все еще прогибающихся под тяжестью плодов, заходящее солнце заставило вспыхнуть лес и желтые, коричневые и ярко-оранжевые стволы стали ослепительно-золотыми. В вышине, на невероятно синем небе, маленькое облачко начало темнеть, словно синяк, становясь из фиолетового темно-серым.

Хромая, он вошел в лес, под полог медных буков. Металлические листья остриями копий нависли над ним. Там он остановился, обмахивая палкой верхушки высоких трав и обдумывая то, что она попросила его сделать. Она дала ему два задания. Он знал, что за его проходом по винограднику наблюдали и что они отошли за ближайшие деревья, чтобы устроить ему засаду. Наверное, немного дальше, там, где тропинка чуть расширяется, проходя через каштановую рощу. Там будет сколько угодно зарядов, а крутые склоны дадут преимущество в высоте. Если бы засаду устраивал он, то выбрал бы именно это место.

Делать нечего, придется упрямо идти вперед. Свет косо падал сквозь деревья; листья еще почти не опали. Лето длилось бесконечно, и с Мареммы не долетали ветры, которые сбили бы листья с ветвей. Сегодня он в первый раз ощутил в легком ветерке намек на прохладу, хотя старые раны первыми ощутили приближающуюся смену времен года. Как всегда.

Хрустнула ветка, с обеих сторон послышались шорохи, и даже… Кажется, тихий шепот, который быстро оборвали? Он смело двигался вперед, потому что у него было поручение, а выполнить его можно было, только заставив их показаться.

Первый снаряд, ударивший в него, прилетел сверху, и он подумал: «Джанни». Мальчишка обожал карабкаться и почти не слезал с деревьев. Второй удар был сильнее и точнее: каштан попал ему в шею под ухом, и довольно чувствительно. Это, конечно, Энни — она унаследовала от матери ее меткость и безошибочное чутье на мишень. А после этого угадать бросающих стало невозможно: снаряды полетели стремительно, то отдельными пулями, то группами, словно дробь. Он зашатался под обстрелом, как и требовалось, и наконец упал лицом на поросшую мхом землю.

100
{"b":"11536","o":1}