ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Вскоре Такнелл принес ему еды и некрепкого пива, а потом вернулся, чтобы снова провести его по витой лестнице на свет.

Сначала он услышал смех. А потом увидел ее, в пятне яркого света. Она выходила из часовни, опираясь на руку священника, в сопровождении четырех дам. До нее было совсем близко, и Жан, как всегда в подобной ситуации, стал рассматривать ее шею, которая хорошо была видна благодаря большому вырезу платья.

Длинная и тонкая. Тут проблем не будет. И сильная — почти по-мужски. Волосы густые — настоящая грива, готовая выбиться из-под высокой шапочки. Они были черными, блестящими, но серебро пробежало по ним нитью филиграни. То, что они длинные, могло вызвать затруднения, и он велел себе не забыть посоветовать головную повязку.

До этой минуты он повиновался своему профессионализму, но теперь верх взяло любопытство. Это ведь все-таки была королева, которую окружали легенды, дошедшие даже до Жана Ромбо в Сен-Омере. В честь ее красоты слагали баллады; восторженные поэты пели о глазах, которые могли оживить статуи, о стане, заставлявшем даже ангелов томиться по земной жизни. Но Жан видел перед собой высокую худую женщину с седеющими волосами. Ей было уже далеко за тридцать, и эти годы взяли с нее свою дань, как и дочь, которую она произвела на свет, и те младенцы, которых она лишилась в попытках родить своему королю и супругу сына-наследника.

«Так вот та соблазнительница, которая заставила добропорядочного католического властителя расстаться с церковью, которую он так любил? — подумал Жан. — Это — новая Ева, которая вызвала раскол между небесами и землей?»

Он почувствовал легкий укол разочарования, а потом вспомнил: он здесь для того, чтобы выполнить свою работу, и только. Быстрое знакомство, обычная смесь ужаса и смущения, еще более быстрое расставание. Он увидит ее снова только один раз, сквозь прорези в маске палача. Он хорошо сделает то, за что ему щедро заплатят, — и уплывет со следующим приливом. Его репутация возрастет благодаря высокому положению головы, которую он отрубит, и он сможет в дальнейшем требовать повышенную плату за труды: будущим клиентам будет лестно внимание личного палача королевы.

«И зачем тебе лишнее золото?» — спросил он себя, глядя, как процессия движется к нему по газону. По-прежнему опираясь на руку своего исповедника, который безуспешно пытался выглядеть серьезным, королева шла к тому месту, где ожидали Жан и Такнелл.

Когда она повернулась к ним, Жан, опускавшийся на одно колено, поднял голову — и увидел их! Глаза. Глаза невероятной глубины, безупречно черные озера, не имевшие дна. В глубокой тьме одного из них зрачок был чуть сдвинут, словно в нем таился вопрос, тогда как в другом ждал ответ. Все это он заметил при первом же мимолетном взгляде — молниеносной вспышке, сила которой заставила его вздрогнуть, так что он был рад тому, что одно его колено упирается во влажный дерн.

Такнелл, стоявший рядом с ним, также преклонил колено, а потом поднялся, пробормотав имя Жана на своем монотонном французском. При этом он не смог подобрать правильного слова и поименовал его «забойщиком», словно тот занимался скотом. Смех замолк, подобно тому, как только что скрылось солнце. Склонив голову, Жан дожидался, чтобы эти люди справились со своими чувствами, и в то же время пытался совладать с собственными. Эта минута была ему хорошо знакома, и он привык немного выжидать. Однако ему предстояло удивиться снова. И первое, что поразило его теперь, был голос, грудной и сладкий, как сливки, что поднимались в ведре молока на ферме его отца.

— О нет! — сказала Анна Болейн. — Его следует именовать «доктор», потому что он приехал избавить меня от боли. Чтите его так же, как любого человека науки.

Ее французский был столь же безупречен, как и выраженная мысль.

Французскому палачу протянули руку. Жан взял ее и склонился, чтобы поцеловать. Рука благородной дамы. Нежная, розовая, как лепестки розы, с ровными полумесяцами ногтей. Ничто не нарушало ее красоту — ни изъян, ни морщинка, ни родинка, ни шрам. А еще на ней было шесть пальцев. Среди множества других легенд об Анне Болейн эту он совершенно забыл. А поскольку он о ней не помнил, то, изумившись, выругался — так, как ругаются в его родной долине. Кое-что о необычных привычках крестьян и их свиней.

Опять наступила тишина, и Жан ужаснулся. Его встречи с клиентами обычно бывали короткими, натянутыми. Они были смущены или разгневаны, он — вежлив и спокоен. На этот раз он повел себя неприлично и теперь покраснел от стыда. Он будет изгнан. С позором.

Но тишина длилась недолго — ее нарушил искренний смех.

— Я не слышала этой… фразы уже очень давно, — проговорила она, и ее смех, казалось, вызвал из-за туч солнце. — Я… о, простите меня! Я провела много-много счастливых лет на Луаре. Вы ведь оттуда?

Жан кивнул: он был слишком растерян, чтобы говорить.

— Значит, не из Кале?

Жан откашлялся и ответил, не поднимая головы:

— Я живу в Сен-Омере, ваше величество, на Па-де-Кале. Но я вырос на Луаре.

Она пристально посмотрела на него. Он не поднимал глаз.

— Значит, нам действительно надо поговорить о многом, милый доктор. Вы не окажете мне честь побеседовать со мной, если я пообещаю больше не подшучивать над вами? Казалось бы, эта шутка должна была мне давно прискучить, но мне так редко встречаются те, кого еще можно на нее поймать! Ну да ладно! Пожалуйста, простите меня и согласитесь пройтись со мной.

Иногда — очень редко — такое случалось: клиенту нужно было от него что-то еще, и ему предлагалось нечто вроде дружбы. Он часто замечал, что перед самой смертью слова так и текут. Словно те, кто вот-вот умрет, хотят зацепиться за жизнь рассказом о своей жизни. Или понесшие потерю: как они говорят! Так же многословен был и Жан, когда положил в землю жену и ребенка. Волны слов, недели разговоров: он стремился удержать любимых в жизни своими воспоминаниями. А когда понял, что это невозможно, когда осознал, что никакие слова и молитвы не спасут, то перестал говорить — и на него упало великое молчание. Потом он пять лет почти не разговаривал.

Но теперь его ждет настоящая беседа. Анна Болейн отпустила своих дам и исповедника. Только лунолицый Такнелл и одна служанка следовали за ними на почтительном расстоянии. Анна несколько раз провела Жана вокруг лужайки, открыто радуясь, когда вороны кружили над ними, если они оказывались поблизости от тайников с пищей. Она рассказала ему историю Тауэра, словно Жан был любопытным гостем, а не человеком, приехавшим, чтобы лишить ее жизни. Анна говорила о своем детстве, проведенном во Франции, о счастливых временах, когда она жила в тех же увитых виноградными лозами долинах, которые были и его первым домом.

Они двигались размеренно. Она говорила, он слушал и не задавал вопросов. В этом не было нужды: он хорошо понимал, что ему предстоит сделать. Ему приходилось видеть лордов, которые держались очень храбро, а потом, на эшафоте, начинали рыдать и шататься так сильно, что ему приходилось связывать их и закрывать им глаза лентой. И таких пьяных, что они не могли стоять. Но, глядя на Анну Болейн, он знал, что она опустится на колени так же спокойно и гордо, как перед тронами Франции и Англии.

Они чуть ли не дюжину раз обошли вокруг газона, когда она остановилась и сказала:

— А вы? Как насчет вас, Жан Ромбо? Расскажите мне, какие дороги привели вас сюда из долины Луары.

Клиенты очень редко им интересовались: их слишком занимала собственная смертность. Однако Анна Болейн не походила ни на одного из его прежних клиентов: любопытство, светившееся в ее разных глазах, было искренним. Совершенный промах внушил Жану желание угодить ей, и он заговорил. Сначала голос его звучал неуверенно — он словно заново учился говорить после долгого молчания, — но потом окреп, поощряемый ее вниманием. Анна слушала, изредка задавая вопросы, а ее необычная рука время от времени сжимала локоть Жана, задерживаясь на нем — и разжимаясь как раз вовремя, чтобы он не испытал неловкости.

4
{"b":"11536","o":1}