ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Жан выругался по-английски, и ему моментально вспомнилась Бекк.

Оказавшись среди гарема, царь вновь обрел свою храбрость.

— Хватайте его! — завопил он. — Мы еще успеем воскресить Анну Болейн и уничтожить наших врагов. Рука! Нам нужна рука!

Мейкпис говорил, что женщины — самые бесстрашные бойцы в городе. И эти семь матрон во главе с крупной дамой Диварой были переполнены ярости. Преданные своему повелителю, они внезапно извлекли из-под ниспадавших складками одеяний огромные ножи. И по тому, как они держали оружие, было видно, что они уже им пользовались.

Женщины окружили помост. Когда одна из них пыталась на него вспрыгнуть, Жан рассекал перед нею воздух. Он двигался быстро, но они были хитры, а помост — слишком велик, чтобы Жан мог одним прыжком перескочить его весь. Вскоре одной из них удастся подняться на настил, и тогда Жану придется ее убить. А тем временем на помост сможет забраться еще кто-нибудь. И погибнет еще одна женщина. А под конец, скорее всего, умрет и он сам.

Свет факелов, мерцавший на стали его пистоля, гораздо ярче вспыхивал на клинках женщин. Жан начал уставать. Рана, которую он нанес первой женщине, когда та закинула колено на помост, не помешала ей сделать новую попытку. И когда сама Дивара совершила прыжок, а нож Жана поднялся, чтобы нанести первый из множества следующих смертоносных ударов, двери распахнулись — в третий раз за эту ночь.

И тогда умерла последняя слабая надежда на то, что захватившие Мюнстер отряды увлекутся убийствами и насилием и дадут Жану возможность скрыться. Он увидел в дверях Генриха фон Золингена.

«Вот эта минута, — подумал Джанук, стоявший позади Генриха. — Я наношу удар, я погружаю мой меч в спину этого дьявола по самую рукоять. Потеряв своего предводителя, остальные могут смешаться».

Он замахнулся, но в это самое мгновение Генрих повернулся к нему и сказал:

— Ты! Отведи этого предателя к его золоту. Выведи его из города. Вот мой подарок тебе за то, что ты спас мне жизнь. Мы в расчете.

И мгновение было упущено. Спина, которая должна была стать ножнами его меча, начала удаляться, продвигаясь сквозь толпу женщин, разбегающихся во все стороны с отчаянными криками. Одним ударом руки Генрих отбросил в сторону плачущего мужчину в наряде ветхозаветного царя и вспрыгнул на деревянное возвышение, где Жан уже успел убить первых двух солдат. Еще трое навалились на французского палача и повалили его. Уже двадцать человек окружали Жана, когда Джанук, задержавшийся у выхода, увидел, как над толпой торжествующе подняли кисть отрубленной руки.

Корнелиус Фуггер жался к наемнику, а тот сказал:

— Веди меня к своему золоту. Немедленно.

«Странно, — подумал Жан, извиваясь на помосте под ударами кулаков и ног. На мгновение открылся проход, так что ему стал виден зал до самых дверей. — До чего знакомым кажется вон тот человек в шлеме! То, как он держится, тсак сжимает локоть Корнелиусу Фуггеру, которого уводит».

А потом проход закрылся. И почти сразу же открылся новый, и Жана подхватило облако. Он был рад алому теплу, потому что оно унесло его от ударов и боли и от криков обреченных, разносившихся по всему Новому Иерусалиму.

Глава 7. ОТРЯД РАСПАДАЕТСЯ

Хакон не знал, что за свет он видит: то ли первый луч рассвета, то ли зарево десятка пожаров, которые вспыхнули в стенах города. В конце концов скандинав предпочел считать этот свет предвестником нового дня и соответственно этому начал приготовления. Его топор был отточен запредельно остро: казалось, достаточно только наставить его на кого-то, и тот распадется на две половины. Хакон сходил в лагерь и купил себе кирасу, кольчужную рубаху и шлем, а в придачу — небольшой, но мощный лук и колчан стрел. Ему даже удалось раздобыть кожаный ошейник для Фенрира. Ошейник был утыкан заостренными шипами, направленными наискось, так что попытка поймать полуволка будет стоить человеку руки. Когда они оба были готовы, Хакон окончательно решил для себя, что видит рассвет, и приготовился войти в город.

Городские ворота открылись, и в город хлынули отряды швейцарцев, не встретивших сопротивления. Однако потом в лагерь стали возвращаться многочисленные раненые. Раненые рассказывали, что горожане смогли выдержать первые атаки и теперь готовят мощное контрнаступление.

Хакон стоял у городских ворот, не зная, что предпринять. Самой короткой была дорога через ворота Мюнстера, но скандинав не был знаком с этим городом, так что попасть в его центр смог бы только следуя за основными силами наступающих. И как бы он ни был осторожен, ему пришлось бы сражаться на протяжении почти всего пути, со всеми вытекающими из этого опасностями. А еще ему придется двигаться с той же скоростью, что и наступающим, в то время как друзьям он может понадобиться гораздо раньше! Существовал второй вариант: подземный ход Фуггеров. Но тогда Хакон окажется в незнакомом городе совершенно один, и одному только Богу известно, с какими противниками он встретится.

Хакон остановился у обочины, в ста шагах от ворот. Мимо него с трудом двигались раненые. Некоторым помогали идти товарищи. Хакон всматривался в каждого, питая слабую надежду встретить знакомое лицо. Один из них, невысокий коренастый воин, казалось, потерял больше крови, чем другие. На самом деле после такой кровопотери он должен был бы вообще потерять способность передвигаться. Кровь заливала его с ног до головы, а лицо было почти сплошь заляпано кровавыми сгустками. Раненый волочил за собой меч, который оставлял в пыли борозду. Только когда он на несколько шагов отошел от Хакона, тот обратил внимание на то, какую форму имеет эта борозда. Края у нее были прямые. Меч, оставлявший этот след, принадлежал палачу.

— Эй! — крикнул Хакон и догнал воина. — Эй, ты! Да, ты! Где ты взял этот…

Он договорил бы фразу до конца, если бы полумертвый, согнувшийся вдвое мужчина не врезался плечом ему в живот, сразу же резко выпрямившись. Это заставило их обоих слететь с дороги на обочину. Мужчина упал сверху, подмяв под себя Хакона, задохнувшегося и ужасно изумившегося, потому что на свете немного нашлось бы людей, которые были способны его повалить. И все столь редкие субъекты обычно не находились при смерти. Скандинав был настолько ошеломлен, что лежал неподвижно и безмолвно смотрел в кровавую кашу, покрывавшую лицо, нависшее над ним. Раненый незнакомец заговорил на языке, который Хакон выучил, когда сражался во Фландрии с английским отрядом:

— Тише, дружок, тише. Нам с тобой ссориться ни к чему.

Кинжал Урии Мейкписа дал себя почувствовать там, где кольчужная рубашка была наименее прочной, — под мышкой. Это помешало первой попытке скандинава встать, потому что хоть он и был уверен в том, что справится с окровавленным призраком, но не хотел получить рану, которая ослабила бы его руку в начале дня, обещавшего немало дел.

Поэтому он произнес всего одно слово:

— Фенрир.

При звуке злобного рычания глаза под кровавой кашей расширились. Незнакомец скосил их и увидел пса, приготовившегося к прыжку. Загривок за шипастым ошейником ощетинился, пасть оскалилась. Дикие глаза пса кровожадно горели.

— Дерьмо! — осторожно проговорил англичанин, не двигаясь. — Ненавижу собак. Кроме жареных на вертеле. — А потом его глаза вспыхнули. — Погоди! Пес. Великан. Ты, случаем, не… А, что это было за имя? Хакман? Что-то вроде?

— Хакон. А откуда тебе это знать?

— Потому что у меня для тебя известие от Жана Ромбо. Вот что я тебе скажу: ты отгони своего пса, а я уберу мой ножичек, и мы поговорим. Ладно?

Чуть позже, пригнувшись за насыпью, Мейкпис рассказал Хакону все, что знал.

— И он велел обязательно сказать тебе, что он не сдастся, — закончил Урия. — Пока он жив, надежда есть, так он сказал.

— А ты считаешь, что он еще жив? — Хакон наблюдал, как англичанин стирает с лица кровь тряпкой.

Англичанин уже успел объяснить ему, что вся эта кровь — не его.

— Не знаю. Но он живуч как кошка, этот парень.

84
{"b":"11536","o":1}