ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Ладно, ладно, говори, чего надо! — пре рвал его Кулсубай. — Сам хорош! Вон Шарифулла из-за тебя, как безумный, по деревне носится — ведь всю жизнь не ел человек, копил, а ты что с ним сделал?

— Я ж не крал. — Нигматулла рассмеялся: — Я ему предлагал даже деньги назад, можно сказать, в карман совал, да он не согласился и деньги вернул, и лошадь еще дал в придачу!..

— Хоть половину верни, жалко человека..

— Какая разница? Не я, так другой его на дул бы… Брось, агай, о себе лучше подумай. Я тут на днях у прииска был, там зимогоров [11] развелось — страсть! За крупинку золота глотку друг другу перегрызть готовы! Наше время та кое — или ты съешь, или тебя со всеми потроха ми, а я не хочу, чтобы меня надували, понял? Мне дай только развернуться — заживу, как бай, есть и пить вволю буду, жену красивую заведу, а таких, как Хажисултан, и на порог тогда не пущу, пусть, если хочет, идет ко мне в собаки, во дворе служить, на прохожих лаять! А чтоб так оно и было, знаешь, сколько мне денег на до? — Нигматулла помолчал. — Одному промышлять плохо, идем опять со мной, ты же здесь только зря время тратишь! А еще говорил, что Машу найти хочешь… Дело такое, пойдешь со мной — она в твоих руках.

Услышав имя жены, Кулсубай изменился в лице, слезы навернулись ему на глаза. Пока он жил у Хайретдина, горести и заботы этой семьи заставили его не думать о своих бедах, и теперь Нигматулла внезапно коснулся самого больного его места, отчего все внутри у него больно заныло.

— Покаешься, агай, — небрежно сказал Нигматулла. — Если греха боишься, тогда, конечно, ладно, сиди тут, сопли женские утирай. Мне, грешнику, такое не подходит, все равно никто не скажет, что я хороший. Говорят ведь: съел волк или не съел, а губа все равно в крови! А я не хочу, чтобы только в крови, мне еще барана съесть… Не хочешь идти со мной, хоть помоги тогда… Хорошо поживимся, и тебе для Маши хватит…

— Чем же я могу тебе помочь?

— Ты здесь давно живешь, они тебя знают, верят тебе, вот и расспроси мальчишку, где он золото нашел. Все равно ведь без пользы в земле лежит и лежит. А узнаешь, мы с тобой его промоем — и поровну. Конечно, мальчишка раз болтать может… Да его, чтобы не трепал язы ком, потом в удобном месте — кэх! — и все дела! — Нигматулла провел по шее ребром ладони и сплюнул.

— Ты это что мне предлагаешь? — нахмурился Кулсубай. — Я говорю, я еще не дошел до то го, чтобы на живую душу руку поднимать!

— Ишь какой ты невинный стал… Забыл, что ли, что мне рассказывал, когда за Кэжэн мясо ели? Сынка-то богатого, что хотел твою Машу взять, пристукнул, а? Смотрю я, память у тебя что-то короче стала!

Кулсубай покраснел и, опустив голову, буркнул:

— То другое дело…

— Почему же другое? Разве душа у него мертвая была, не живая? — с издевкой возразил Нигматулла.

— Ребенок, невинный еще совсем, как можно сравнивать? Да. и не виноват ни в чем… И так из-за тебя калекой остался!

— А что же делать, если без этого не проживешь? Я же сказал — или ты съешь, или тебя слопают, выбора нету! Конечно, руку поднимать не обязательно, верно ты говоришь, что грех. Но разве не может он, к примеру, в шахту свалиться? У нас их тут кругом хоть пруд-пруди — упал случайно, и нету его, а?

У Кулсубая защемило сердце. Он вспомнил, как мальчик заснул вчера у него на руках, как доверчиво, беззащитно прислонился к его груди, и вскинул голову.

— Пока я жив, и он со мной жить будет! — решительно сказал он. — Я говорю, не допущу я такого! А посмеешь что-нибудь сделать, и тебя не пожалею, понял?

Нигматулла тут же принял обиженный вид.

— Что ты, агай, да я нарочно, испытать тебя хотел… Разве я зверь? Да ты сам вспомни, я же никогда руки на мусульманина не поднимал! А насчет золота стоит все же с ним поговорить, и сами намоем, и мальчишке поможем — ему ведь еще сестер и мать кормить надо…

— Вот это другой разговор, — смягчился Кулсубай. — Лучше добром к человеку, тогда и он к тебе добром обернется…

Нигматулла вынул из кармана три рубля:

— На, дай ему, и денег еще пообещай…

Сговорившись отдать Гайзулле пятую часть того, что намоют, они вошли в дом. Гайзулла по-прежнему сидел у окна, бросая на Нигматуллу испуганные и ненавидящие взгляды. Кулсубай подошел к нему и тихо заговорил.

Издали Нигматулла видел, как мальчик отрицательно качает головой. Съеженный, испуганный, как бы готовый каждую минуту вскочить и убежать, Гайзулла был похож на одичавшую кошку. Чтобы не мешать разговору, Нигматулла отошел подальше, к нарам, где спала Нафиса. Девушка лежала на боку, подложив руку под голову. Одна коса упала с нар и свешивалась до самого пола. «Красивая, —подумал Нигматулла, глядя на нее. — Хажисултан хоть и старик, а губа у него не дура! Эх, жаль, что не девка, взял бы ее». В это время Кулсубай окликнул его и, когда Нигматулла обернулся, подмигнул, указав глазами на дверь. Нигматулла нехотя вышел во двор. Но и после того, как он ушел, мальчик продолжал молчать и коситься на дверь.

Кулсубай обратился к Фатхии, только что пришедшей от соседей:

— Апай, скажи Гайзулле, зачем он меня боится? Я ничего, роме добра, ему не хочу…

Фатхия погладила сына по голове:

— Ну, чего ты? Знаешь, сколько агай принес нам в дом добра? Без него мы совсем пропали бы! Не бойся агая, сынок, он хороший… Брить бы тебя пора, нехорошо ходишь. — Она еще раз провела ладонью по голове сына и опять ушла к чувалу. Мальчик подсел ближе к курэзэ, обхватил руками его голову и стал шептать ему на ухо. Курэзэ кивал головой.

— Агай, забыла тебя спросить, — заговорила опять Фатхия. — Что нужно от нас этому Нигматулле? Иду сейчас, смотрю, а он в сенях стоит…

— Молодой, видно; нашу Зульфию высматривает, — отшутился Кулсубай.

Гайзулла тем временем оживился и говорил уже громко, не скрываясь, он то и дело хватал курэзэ за руку и даже покраснел от возбуждения. Когда он кончил говорить, Кулсубай встал и поставил у нар самовар.

— Чайку, что ли, апай? — сказал он, обращаясь к Фатхии. — И Нафисе надо дать, она утром не пила.

Пока он возился с самоваром, мальчик выскользнул за дверь, вдруг там послышался шум упавшего ведра и какая-то возня. Кулсубай подбежал к двери, распахнул ее и оцепенел от неожиданности: Нигматулла держал мальчика за горло и говорил ему что-то сквозь стиснутые зубы. За спиной Кулсубая вскрикнула Фатхия. С минуту стоявший столбом Кулсубай очнулся от крика женщины, схватил Нигматуллу за плечи, приподнял и швырнул его на пол.

— Ты что? Совсем стыд потерял? — бешено закричал он.

— У тебя научился! — Нигматулла поднялся с пола, не зная, куда девать душившую его злобу.

Кулсубай схватил его за руки и вывернул их.

— Знаем, что ты за курэзэ! —прошипел, извиваясь, Нигматулла. — Попомнишь у меня! Я тебе за все отплачу, шельма бородатая!

На улице послышался звук колокольчика, и в дом вбежала запыхавшаяся Зульфия.

— Мама, к нам солдаты едут! —закричала она еще с порога.

При слове «солдаты» Кулсубай, вздрогнув, выпустил своего противника, и Нигматулла тотчас скрылся.

В дом вошли управляющий прииском и черноусый урядник в сдвинутой набекрень папахе.

Аркадий Васильевич огляделся, поздоровался и, подойдя к Фатхии, протянул ей сверток:

— На-ко, хозяюшка, здесь гостинцы твоим ребятишкам.

И управляющий улыбнулся, как бы немного смущаясь, стыдясь собственной доброты. Стекла его пенсне незряче блеснули. Видя, что Фатхия не смеет взять подарка, и зная местные нравы, он положил сверток на передние нары и, вынув из кармана конфету в бумажной обертке, протянул ее Гайзулле. Но Гайзулла тоже, как и мать, не двинулся с места, настороженно глядя на управляющего и следя за каждым его движением. Фатхия, прикрыв лицо концом залатанного платка, отвернулась к стене. Управляющий слегка пожал плечами и обернулся к Кулсубаю:

— А ты что здесь делаешь? Родственник?

— Нет, я мальчика лечу… — несмело ответил Кулсубай.

вернуться

Зимогор

Одно из прозвищ сезонных старателей

34
{"b":"11539","o":1}