ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Ну, тогда, раз посторонний, выйди и посиди во дворе. — Аркадий Васильевич потер руки. — Разговор есть.

Но как только Кулсубай приподнялся, Гайзулла бросился с криком схватил его за руку:

— А-ага-ай, боюсь! Не уходи-и!

— Да что ты, тебя никто не тронет, — успокаивал Кулсубай. Но Гайзулла все теснее прижимался к нему, не сводя с управляющего наполненных слезами глаз.

— Ну, ладно, останься, коли так, — поморщился управляющий. — И ты, хозяюшка, подсаживайся к нам. — Он достал из портфеля бутылку водки и поставил ее рядом с самоваром на старенькой скатерти с красными узорами. — Вы пьем за твоего старика, чтоб земля была ему пухом! Знал я его, хороший был человек, работящий…

Но Фатхия по-прежнему сидела, отвернувшись к стене, боясь заговорить.

— Ну, если надумаешь, сядешь, — сказал Ар кадий Васильевич, откупоривая бутылку. — Ты— то, я думаю, не откажешься? —обернулся он к курэзэ.

Кулсубаю очень хотелось выпить, но, стесняясь Фатхии, он стал отказываться.

— Я говорю, грех это… — смущенно говорил он, поглаживая бороду, — Я мусульманин, нам этого нельзя, аллах накажет…

Чувствуя, что Кулсубай отказывается только ради приличия, Аркадий Васильевич стал угощать еще настойчивее:

— Какой там грех! Одна пшеница, чистого сорта! Это ж не самогон какой-нибудь, видишь этикетку? Пей, —один вкус, никакого греха!

— Ну, если из пшеницы, тогда вправду… — согласился Кулсубай. — Я говорю, из пшеницы можно и мусульманину! Он опорожнил до дна чашку с крепким напитком и почти сразу захмелел на пустой желудок. Выпив вторую чашку, он взял со скатерти конфету и протянул ее Гайзулле: — Не бойся, возьми! Вкусная! Видишь, в бумажке, с картинкой!

Заметив, что Кулсубай выпил достаточно, управляющий вынул из кармана какую-то бумагу и обратился к Фатхии:

— Апакай! Тебе муж перед смертью ничего не говорил?

Фатхия, не отвечая, молча пряла шерсть.

— Хайретдин должником умер, хозяину нашему должен остался. Вот его расписка, — он расправил бумагу, сложенную вчетверо. — Старик обещал баю золотое место показать и деньги за это взял, а сам направил нас в другое место… Наша разведка на Кундузском перевале пятнадцать дней пробыла и с пустыми руками вернулась, так что, апакай, придется тебе заплатить убытки, слышишь? Давай говори, где золото нашли, малайке скажи, он знает…

— Да они по-русски не кумекают, — подсказал Кулсубай. — Дай-ка я ей скажу.

Фатхия внимательно выслушала курэзэ и, не оборачиваясь, еле слышно проговорила:

— Не знаю… Старик ничего не говорил. Ты, сынок, ничего не слыхал?

— Отец не велел говорить, где золото, хозяин горы рассердится, — сказал Гайзулла, лицо его не по-детски нахмурилось и посуровело.

Кулсубай перевел, и управляющий от души рассмеялся над мальчиком.

— Ну, коли так, то придется нам тебя с со бой взять, — сказал он, вдоволь насмеявшись, и позвал урядника.

Урядник твердым шагом подошел к Аркадию Васильевичу и козырнул, уставившись на него, ожидая приказания.

— В контору их, — управляющий показал на Кулсубая. — Его и малайку. Угостить коньяком и конфетами. А ты, хозяюшка, за сына не горюй! Покажет, где самородок нашел, завтра же привезу обратно!

— Не пойду! Там хозяин горы! — закричал Гайзулла и прижался к Кулсубаю.

Забыв прикрыть лицо перед посторонними мужчинами, Фатхия бросилась к сыну:

— Не пущу! Лучше вместе умрем! Сыночек, не отда-а-ам!

Управляющий кивнул, и урядник, грозно шевеля усами, вырвал мальчика из рук женщины. Фатхия упала на пол и зарыдала, хватаясь руками за землю. Кулсубай, хорошо понимая, что сопротивляться бесполезно, сам пошел следом за урядником.

У ворот на улице стоял тарантас, запряженный двумя холеными лошадьми серой масти. Как только все уселись, они вихрем вскинулись с места, заскрипели колеса, зазвенели подвешенные к дуге медные колокольчики. Вслед удалявшейся повозке исступленно, как по убитому, кричала мать…

17

Выбежав из сеней, Нигматулла увидел урядника и заметался. Урядник стоял спиной, поджидая управляющего, сходившего с тарантаса, и вот-вот должен был обернуться. Судьбу решали короткие доли секунды. Нигматулла быстро огляделся и вдруг заметил у стены старую ступу, на которой в беспорядке лежали лыко и корье…

Аркадий Васильевич и урядник прошли так близко, что Нигматулла мог бы спокойно дотронуться до них, но свесившееся вниз лыко надежно прикрывало его голову сверху, и приехавшие ничего не заметили. Как только папаха урядника скрылась в проеме дверей, Нигматулла лег на землю и быстро пополз вдоль редкого плетня. Приподняв голову, он увидел тарантас, запряженный двумя лошадьми, и солдат, стоявших рядом. Решившись, Нигматулла схватился за нижнюю жердь, подтянулся, перемахнул через плетень и задворками побежал к оврагу. Сзади кто-то крикнул, и он припустил еще сильнее, вовсю работая руками и ногами, перепрыгивая через ямы и петляя.

Только добежав до оврага, Нигматулла оглянулся и, увидев, что никто не преследует его, рухнул в траву. Он долго не мог отдышаться и все смотрел в сторону поселка, но постепенно тишина и безлюдье успокоили его. Он вспомнил, что забыл в доме Хайредтиновых свою войлочную шляпу, крепко выругался и по обыкновению сплюнул. «Ч-черт, чего же я мчался, будто мне пятки каленым железом жгли? — сообразил он. — Кулсубай обо мне все равно ничего не скажет, сам в дерьме будет, если о наших делах заикнется! А с Шарифуллой это еще доказать надо, что я ему что-то продавал...»

Не торопясь, он зашагал вверх по оврагу к ручейку, журчавшему неподалеку. Напившись, он стряхнул с себя пыль и пошел быстрее, стремясь скорее попасть на то место, о котором слишком неосторожно шептал Гайзулла Кулсубаю.

«Так-то, субчики-голубчики, — злорадно посмеивался Нигматулла. — Пока вы там будете гадать да прикидывать, я столько тут намою золота, что мне на всю жизнь хватит!»

Лес был полон тревожного шуршания опавшей листвы, стволы деревьев в сумерках раскачивались и поскрипывали, и Нигматуллой овладевало смутное беспокойство, оно стискивало сердце, заставляло оглядываться на каждый звук — стук упавшего сучка, резкий порыв ветра, крик птицы…

Над лесом ползли тяжелые дымные тучи, верхушки деревьев гудели угрожающе и мрачно, как перед бурей, и каким-то чудом среди этой пасмурной наволочи мигала, прорываясь сквозь копотные наплывы облаков, одинокая звездочка, то появляясь, то исчезая, точно лохматая лапа тучи соскребала ее с неба.

Нигматулла продрог и проголодался, и, чтобы немного согреться, он стал собирать сухие ветки и хотел было уже разжечь костер, когда где-то совсем недалеко взвыла волчица — протяжно и лающе. По спине Нигматуллы побежали мурашки, он привстал и насторожился, чувствуя, что спину сводит от холода.

Вой оборвался, повисла тишина, нарушаемая слабым гудением верхушек, но этот слитный гул, похожий на стон, еще сильнее напугал Нигматуллу. Все дрожало у него внутри, тряслись ноги, не слушались руки. Затаив дыхание, он ждал — не повторится ли этот наводящий ужас вой.

Он снова приготовился было опуститься на корточки и поджечь сухой валежник, когда вой возник рядом, почти за спиной, за ним другой, третий…

Лоб Нигматуллы покрыл холодный и липкий пот. Он встал, попятился к старой березе, прислонился к ней спиной и начал лихорадочно рыться в карманах, точно там можно было обнаружить, что-то такое, что могло выручить и спасти его.

Он нашарил в правом кармане коробок спичек, но не сразу понял, что именно спички и могли помочь ему в беде. Выхватив целый пучок спичек, он чиркнул о коробок и при короткой вспышке, озарившей ближние кусты, увидел серую большую собаку, стоявшую в нескольких шагах от него. Она отскочила и пропала в темноте, будто ее и не было, и тогда Нигматулла стал лихорадочно сгребать, около себя мусор, сучья, сломанные ветки, опавшую листву.

Юркий огонек, прыгнувший на листья, побежал по веткам, и не успел костер разгореться, как Нигматулла снова увидел собаку. Она выросла как из-под земли на том же самом месте, и свет костра зажег лиловым блеском ее глаза. Она стояла молча, точно завороженная огнем, потом подняла морду и залаяла с глухим подвыванием.

35
{"b":"11539","o":1}