ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Только столкнувшись со стариком нос к носу, он очнулся и пришел в себя.

— Вот ты где, оказывается, то-то я тебя не найду, — все так же улыбаясь, пожал ему руку Сайфетдин. — Все бараки обегал, все землянки обсмотрел, а тебя нет как нет! Ну, думаю, зайду-ка я сюда, может, хоть на след нападу, при хожу — и здесь нету. Что, думаю, за наваждение, как в воду канул, дай подожду — ан ты тут как тут! Ну да ладно, айда со мной! Об остальном по дороге переговорим…

— Куда?

— Ждет тебя один знакомый. Так мне и сказал — найди его, Сайфетдин, и веди сюда!

— Какой знакомый?

— Ишь, любопытство заело? Ничего, придешь — сам увидишь, кто зовет, для чего зовет…

— Не хочу, устал я, — заупрямился Хисматулла. — Лучше пойдем выпьем, агай, за встречу, я угощаю!

— Погоди, пойдем, что скажу… — потянул его за рукав Сайфетдин.

— Говори здесь, не пойду я дальше. — Пройдя несколько шагов, Хисматулла остановился. — Чего надо, что там за знакомый?

— У меня лично к тебе дела нету, — нахмурился старик. — Михайла тебя звал, вот я и при шёл, а уж ходить тебе к нему или нет — воля твоя…

— Михаил? Тот самый что со мной работал? — обрадовался Хисматулла, но, вспомнив о долге, тут же сник. — Не пойду я, не могу пойти!.. Я У него в долг хлеб брал, потому, наверно, и зовет, сам видишь — у меня сейчас хлеба нету… Будет получка, тогда и зайду…

Сайфетдин ухватил парня за воротник и поднял правую руку с тяжелым, как гиря, кулаком, но, взглянув на Хисматуллу, отпустил воротник, плюнул и покачал головой:

— Нет, не буду я на старости лет об тебя руки марать! Не думал я, что ты так мелко плаваешь, плюнуть да растереть! Ну, иди обратно в кабак, напивайся там. — Он повернулся спиной и решительно пошел в сторону от бараков.

Хисматулла так и не понял, почему рассердился Сайфетдин, но ему стало неловко и стыдно, что он чем-то обидел старика.

— Агай! Подожди! — кинулся он вслед за Сайфетдином.

— Надумал? Ну шагай! Как житье-то?

— Не знаю… Плохое, наверное… — опустил голову Хисматулла.

— Да уж чего хорошего, вон она как у тебя на лице припечаталась, жизнь твоя, — одни кости да под глазами синяки! — усмехнулся Сайфетдин. — А знаешь, зачем я тебя к Михаилу веду?

— Не знаю…

Сайфетдин оглянулся и, понизив голос, наклонился к самому уху Хисматуллы:

— Ленина изучать…

— А что это такое?

— Ленин? Это большевик, большой, то есть, человек, а славится тем, что богатство у богатых отбирает и бедным поровну раздает…

— Какой он, как Гали-богатырь?

— Э-э, сравнил! Да Ленин его одним мизинцем свалит! Думаешь, зря его все богачи боятся?

— Здорово! — оживился Хисматулла. — Вот бы к нам пришел! Я б тогда Хажисултану первому отомстил… — Он задумался, посмотрел на старика. — Скажи, Сайфетдин-агай, хороший, по— твоему, Михаил?

— Михаил? Очень хороший! Смотри, он хоть и русский, а мусульман тоже защищает, в обиду не дает, всех наших баев ненавидит, а бедняку сам первый руку протянет и из беды вызволит!

— И русских баев тоже ненавидит?

— И русских, всех богачей. Он всегда за бедняков, он за них и на каторге был, и в остроге сидел! Восемь раз, легко сказать! А сколько знает! Что ни спросишь — на все у него ответ есть, и бумагу читает здорово, прямо шпарит без заминки…

Вдали показался накренившийся набок барак, вдруг из-за кустов выскочила одичавшая косматая кошка и метнулась обратно через дорогу. Зеленые глаза ее фосфорически вспыхнули в темноте.

— Агай, повернем обратно! — Хисматулла остановился и потянул товарища за рукав. — Пути не будет…

— Брось дурака валять! — Сайфетдин рас смеялся. — Мы ее сейчас шуганем назад, и дорога будет чистая…

Он ловко, как булочку, слепил снежок из рыхлого снега и, размахнувшись, запустил в темноту и, видимо, попал в кошку, потому что она прыгнула за старую, высохшую березу и закарабкалась наверх.

— Раз она у нас над головой, то дорога свободна! — сказал Сайфетдин. — Айда, парень!..

Но стоило им приблизиться к бараку и Хисматулла увидел притаившегося у стены человека, как опять ему стало не по себе.

«Все равно тут дело нечистое! — подумал он. — Не зря кошка нам дорогу перебегала!»

Длинная тень отделилась от стены, и Хисматулла увидел рядом человека, беспечно насвистывающего незнакомую песенку.

— Эй, братки! Нет ли, случаем, у вас спички?

Он подошел ближе, вглядываясь в их лица, крутя в пальцах папиросу.

— Что ты! —притворно удивился Сайфетдин. — Где ты в наше время спички найдешь! Еслихочешь — высеку искру из кремня…

Однако человек не стал прикуривать, а лишь мотнул головой и пошел себе дальше, и Хисматулла понял, что эта таинственность не была случайной.

Сайфетдин тоже ничего не сказал незнакомцу и потянул на себя дверь барака.

Барак был старый, заброшенный, нежилой, и воздух в нем пах землей, мышами и керосином от маленькой лампы без стекла, сучившей к потолку черную нитку копоти. Она стояла на ящике посредине барака, а вокруг него и дальше, на прогнивших нарах, густо сидели старатели.

Хисматулла не сразу узнал Михаила, сидевшего спиной к двери, но вот тот обернулся, улыбнулся парню и, видимо, продолжая начатый разговор, стал отвечать кому-то:

— Вот ты говоришь — царь!.. Если бы, дескать, он все знал, все было бы по-другому!.. А он такой же богач, как и все, нужно ему о тебе думать — прямо голова с утра до ночи трещит… Да если хочешь знать — он жаднее всех, потому что богач поменьше свою округу обирает, а царь всю Россию… И ты хочешь, чтоб он твою нужду понял? Да? Держи карман шире!.. Хочешь, чтоб он с бая снял камзол и на тебя надел? Да любой богач, любой бай ему дороже и ближе, чем мы, голытьба и нищета… И пока он будет стоять над нами — нам житья не будет, не жди!..

— Хорошие цари тоже бывают, и баи хорошие бывают, — возразил рыжебородый пожилой старатель, сидевший около ящика. — Все зависит от того, какой человек…

— Согласен! — Михаил кивнул головой. — Люди разные, но баи все одинаковые… Если он не будет жить грабежом и обманом, он и баем не станет!.. Что ему легче — пожалеть тебя или ограбить до последней нитки? Конечно, ограбить!.. А пожалеет тебя — и сам в кармане недосчитается…

— Так уж непременно и ограбит? — спросил рыжебородый. — Меня, к примеру, никто не грабил и не раздевал до нитки.. Я свои деньги гор бом добываю, а уж сколько заробил — по одежке протягивай ножки, стало быть…

— Но откуда ты знаешь, сколько ты заработал?

— Как откуда? —удивился старатель. — Да из бумаги, на которой ставлю свою подпись…

— И ты думаешь, что на бумаге на самом деле написано, сколько ты заработал? А тебе не приходило в голову, что этой бумажкой тебе глаза заклеивают, чтобы ты ничего не видел и не понимал?

— Ну, это ты брось, — протянул старатель, но было видно, что его задели слова Михаила, и он смотрел на него с нескрываемым интересом и любопытством. — Растолкуй тогда, если знаешь…

— А тут дело проще простого! — Михаил не торопливо свернул цигарку, прикурил от фитиля лампы, закашлялся при первой глубокой затяжке. — Разве кто-нибудь из нас знает, сколько стоит его работа, сколько нужно платить каждому, кто целый день возится в забое, и грязи и обливается потом? Если платить тебе и за рабочую робу, и за то, что ты болеешь, и за то, чтобы на твои гроши семья кормилась, тогда тебе нужно отдать еще такую же половину! А если хозяин отдаст ее тебе — на чем же он тогда будет наживаться? И выходит, что ты и за себя пот льешь, и за него, потому что он присваивает вторую половину твоего заработка — понял?

Старатели загудели, и Хисматулла удивился, как преобразился в эту минуту Михаил. Он, как и все, слушал его, боясь пропустить хотя бы одно слово, слушал, словно пил из горного ручья чистую и прохладную воду и не мог утолить до конца свою жажду. Он глядел на человека, недавно учившего его, как нужно работать, и не узнавал его — тот же выпуклый лоб, широко расставленные голубые глаза, полные весеннего света, и посеребренные преждевременной сединой виски, все было знакомо на этом болезненно-бледном лице, но сейчас оно было иным —красивым и гордым, а сам он казался богатырской силы человеком, и голос его звучал так, что один звук его волновал и тревожил душу.

53
{"b":"11539","o":1}