ЛитМир - Электронная Библиотека

Справа от него на воде лениво покачивалась старая семейная яхта. Ее некогда белая мачта, изъеденная ветрами и омытая бесчисленными дождями, совсем потеряла цвет. Красная краска с боргов во многих местах была содрана до дерева, толстый слой почерневших высохших листьев и серо-зеленая плесень покрывали палубу вокруг большого металлического штурвала.

Как и следовало ожидать, именно здесь он словно наяву услышал голос Руби: «Давай прокатимся на „Возлюбленной ветра“, ну давай же, Дино!»

Вспомнив Руби, Дин закрыл глаза. Вначале он от каждого воспоминания морщился, задерживал дыхание и ждал, когда образы отступят, но со временем они стали блекнуть, теперь он сам отправился на их поиски, вытягивая перед собой руки, словно слепой. Поняв, что воспоминания о первой любви бесценны, он стал хранить их сладость и боль, как самое дорогое сокровище.

Схватившись за веревку, он подтянул лодку ближе и шагнул на борт. Лодка неуверенно покачнулась, будто удивляясь, что после стольких лет одиночества у нее появился пассажир.

На этой яхте Дин всегда чувствовал себя свободным. Хлопанье парусов, ловящих ветер, лучше всего поднимало его дух. В юности они с Эриком провели на «Возлюбленной ветра» массу времени. Стоя на тиковых досках, они делились друг с другом мечтами о будущем, которое казалось бесконечным. Хотя об этом не говорилось вслух, оба представляли, что будут ходить на этой яхте и повзрослев, и состарившись, что возьмут на борт жен, детей и внуков.

Дин любил ходить под парусом, но бросил это занятие – оно напоминало о жизни, которая осталась позади. Эрик, очевидно, сделал то же самое. «Возлюбленная ветра» могла стоять у причала в Сиэтле, в двух шагах от дома Эрика, однако находилась здесь, позабытая и заброшенная.

Дин вдруг понял, что ему нужно делать. Он отреставрирует «Возлюбленную ветра». Сдерет старую краску, очистит каждый дюйм, ошкурит дерево и промаслит его заново. Он вернет некогда любимую ими лодку к жизни.

Если он хотя бы на один день выйдет с Эриком в море, возможно, ветер и море перенесут их в прошлое…

Руби проснулась от аромата бекона и свежезаваренного кофе. Подняла с полу брошенные вчера леггинсы, надела их, не снимая ночной рубашки, наскоро умылась и босиком спустилась вниз.

Нора орудовала в кухне, маневрируя на инвалидном кресле, как генерал Паттон перед боевыми рядами. На плите стояли две чугунные сковородки, на одной уже что-то шипело. Рядом с пустой сковородой стояла желтая фаянсовая миска, из которой торчала ложка. Нора улыбнулась, увидев Руби:

– Доброе утро. Как спалось?

– Нормально.

Руби обошла инвалидное кресло, налила себе кофе, добавила сливки и сахар. После пары глотков она более или менее почувствовала себя человеком и, прислонившись к дверце буфета, принялась наблюдать, как мать жарит бекон и делает оладьи.

– Я не ела подобного завтрака с тех самых пор, как ты от нас ушла.

Норе стоило заметного труда удержать на лице улыбку.

– Хочешь, я нарисую на твоих оладьях рожицы из шоколадной пасты, как в детстве?

– Нет уж, спасибо. Я стараюсь не есть углеводы с шоколадом.

Руби накрыла на стол, поставила две тарелки и села. Нора поместилась напротив.

– Ты хорошо спала? – спросила она, наливая в тарелку сироп.

Руби забыла, что мать любит разламывать оладьи и макать кусочки в сироп. Эта маленькая подробность напомнила ей обо всех кусках и кусочках их совместной жизни, о бесчисленных мелочах, связывавших мать и дочь независимо от того, хотела Руби или нет.

– Ты уже спрашивала.

Вилка Норы звякнула о край тарелки.

– Завтра надо не забыть надеть под ночную рубашку бронежилет.

– А чего ты от меня хочешь? Чтобы я, как Кэролайн, притворялась, будто между нами все прекрасно?

– Не тебе судить о моих отношениях с Кэролайн, – резко бросила Нора, взглянув на дочь. – Ты всегда считала, что знаешь все на снеге. Раньше я думала, что это хорошо для девочки, но теперь вижу, что в такой уверенности есть своя сторона. Ты причиняешь людям боль. – Руби видела, что ее мать словно раздувается от гнева, а потом быстро сдувается, как шарик, и снопа становится худой усталой женщиной. – Очевидно, и этом виновата не только ты.

– Не только? А тебе не приходило в голову, что моей вины здесь вообще нет?

– Кэролайн тоже осталась без матери, но она не ожесточилась и не потеряла способность любить.

Если раньше Руби сдерживалась, то теперь просто взорвалась:

– Кто сказал, что я не умею любить? Я пять лет жила с Максом!

– И где он сейчас?

Руби порывисто встала из-за стола, испытывая внезапную потребность увеличить дистанцию между собой и матерью.

Нора подняла голову. Руби прочла в ее взгляде понимание и нежность. Ей стало неловко.

– Сядь. Оставим серьезные темы. Если хочешь, поговорим о погоде.

Руби почувствовала себя глупо: стоит тут, дышит как паровоз и ясно показывает, что замечание матери больно ее задело.

– Руби Элизабет, сядь и доешь свой завтрак.

Нора умела говорить таким тоном, что взрослая женщина мгновенно превращалась в ребенка. Руби послушно сделала то, что ей было велено. Нора подцепила кусочек бекона и с хрустом надкусила поджаристую корочку.

– Нам нужно съездить за покупками.

– Хорошо.

– Может, прямо сегодня утром?

Руби кивнула. Доев последний кусок, она встала и начала убирать со стола.

– Я вымою посуду. Тебя устроит, если мы двинемся через полчаса?

– Давай лучше через час, мне нужно как-то исхитриться обтереться губкой.

– Я могу приподнять твою ногу на веревке и опустить тебя в ванну, как якорь.

Нора рассмеялась:

– Нет уж, спасибо. Как-то не хочется утонуть нагишом с задранной кверху ногой. То-то был бы праздник для «желтой прессы»!

Руби не сразу осознала смысл ее слов, а когда осознала, повернулась к столу:

– Я бы не дала тебе утонуть.

– Знаю. Но стала бы ты меня спасать?

Не дожидаясь ответа, Нора развернула кресло и поехала в спальню, по дороге закрыв за собой дверь. Руби осталась стоять, глядя ей вслед.

«Стала бы ты меня спасать?»

Орден сестер святого Франциска появился на Летнем острове во время Первой мировой войны. Какой-то щедрый человек (вероятно, он вел такую жизнь, что его бессмертная душа оказалась в опасности) пожертвовал ордену больше ста акров прибрежной земли. Сестры, натуры не только высокодуховные, но и не лишенные деловой сметки, построили рядом с причалом, которому предстояло стать паромной пристанью, магазин. На пологих склонах за магазином они возвели обитель, скрытую от глаз туристов. Сестры выращивали скот и владели самым урожайным яблоневым садом на всем острове. Они сами пряли и ткали, красили ткань настоями трав, которые сами же и сеяли, и из полученной коричневой материи вручную шили себе монашеские одеяния. Обитель была готова принять не только любого члена ордена, но и женщин, бежавших от несчастной жизни и нуждавшихся в приюте. Этим женщинам предоставляли кров и то, чего им больше всего не хватало в жестоком и суетном большом мире, – время. Они занимались простыми повседневными делами, могли носить такую одежду, в какой ходили еще их бабушки, и общаться с Богом, связь с которым утратили.

По воскресеньям сестры открывали двери небольшой деревянной церкви для своих друзей и соседей.

С ближайшего острова приезжал священник и вел службу на латыни. Это была скромная церковь, где плач ребенка, заскучавшего во время молитвы, не вызывал возмущения, а к пустой тарелке для пожертвований относились с пониманием – что поделаешь, трудные времена!

Магазин «Господь даст пищу», открытый монахинями, по сей день оставался на острове единственным. Руби въехала на посыпанную гравием автостоянку, поставила мини-фургон рядом с чьим-то ржавым пикапом, затем помогла Норе перебраться в инвалидное кресло. Они вместе двинулись по крытому дощатому тротуару, связывающему три общественных городских здания. Крыша и столбики, поддерживающие ее, были увиты глицинией с душистыми белыми цветами. Вдоль тротуара попадались скамейки, сколоченные руками монахинь. Позже, когда начнется туристический сезон, все они будут заняты людьми, дожидающимися парома.

28
{"b":"11552","o":1}