ЛитМир - Электронная Библиотека

Через два месяца после смерти Энн Питер проснулся от шума – крика в темноте – и нашел Джозефа, съежившегося, плачущего. Рыдания Джозефа нарушили тягостную тишину, которая поселилась в коттедже со дня смерти Энн. Для Джозефа эти рыдания были последней отчаянной попыткой спастись от молчаливого безумия, грозившего его уничтожить.

Питер обнял отца маленькими руками и в леденящем мраке выслушал жестокую историю его жизни.

Джозеф был вынужден оставить свой дом, свою родину, все, что любил, из-за самой ужасной из всех войн. Джозеф бежал вместе со своей юной невестой, и они почти спаслись! Но женщина, которую он любил, была убита у него на глазах, он видел это, крича и плача, но ничем не смог помочь.

Джозеф снова бежал, на этот раз в Англию. Здесь он нашел работу в сельских садах Кента, новое имя и новую любовь. В Англии Джозеф встретил Энн, и после войны они уплыли в Америку.

Шестилетний Питер выслушал рассказ об испытаниях, ужасах и любви, выпавших на долю отца. После этого горячая привязанность между отцом и сыном стала еще крепче. Они оба были художниками, которых преследовали молчаливые страсти и образы. Джозеф вкладывал свою душу и чувства в душистую пастель садов, которые он с такой любовью создавал. Питер облекал смущающие, необъяснимые жизненные трагедии в слова, выразительные и проникновенные.

Питер получил стипендию для учебы в Йельском университете. Окончив его, он переехал в Нью-Йорк, но часто приезжал в маленький коттедж в Данбери навестить Джозефа.

Через полтора года после переезда в Нью-Йорк и через полгода после того, как газета «Виллидж войс» восторженно отозвалась о первой одноактной пьесе Питера, его отца госпитализировали с пневмонией. Джозеф так до конца и не оправился от болезни, потому что пневмония перешла в рак. Питер вернулся в Данбери, чтобы помочь отцу закончить сады, которые он пообещал сделать той весной. Шейле Адамсон понадобился розовый сад во внутреннем дворике под окнами библиотеки. Питер и Сара подарили ей сад, красивый сад, который очень понравился бы Джозефу.

Джозеф так и не увидел розового сада, который создали Питер и Сара. Он был слишком болен, чтобы выходить из коттеджа. Питер и Сара рассказывали ему о саде, часами просиживая у постели умирающего. Они были с Джозефом, когда он умер, и умер он с тихой улыбкой на грубом, морщинистом лице, улыбкой для Питера, улыбкой для Сары.

Сара знала историю жизни и Питера, и Джозефа. В портрете, который она прислала Робу, не было подробностей, только суть об отце и сыне, таких похожих, гордых и талантливых художниках, чье видение мира было ограничено, иногда жестоко, непредвиденными поворотами судьбы.

Сара предварила портрет Питера словами, которыми Вильям Шекспир начал «Ромео и Джульетту»: «Две равно уважаемых семьи…»

Читая письмо сестры в своей квартире рядом с университетом, Роб между строк находил то, что скорее тревожило его, чем успокаивало.

Семьи – Адамсонов и Дэлтонов – были схожи достоинством, гордостью и силой, но разве не пребывали они в состоянии такой же войны? И разве звезды не сулили неприятностей? Неужели скрытный, талантливый, чувствительный сын гордого, искалеченного жизнью отца не таил злобу против богатых и привилегированных Адамсонов?

Роб тревожился, даже несмотря на то что письмо Сары излучало любовь, радость и счастье. Письмо сестры на десяти страницах заканчивалось так: «А на тот случай, если ты не знаешь, Роб Адамсон, на случай, если ты не заметил, пока сердито пялился на него, скажу, что Питер Дэлтон самый красивый мужчина в мире (о родственниках по вполне понятным причинам мы не говорим!!!)».

На следующий день после письма Сары Роб получил короткое письмо от Питера:

«Роб!

Если бы Сара была моей сестрой, я, без сомнения, испытывал бы те же чувства, что и ты. Пожалуйста, поверь, что я знаю, какая она особенная, как дорога вам, и что я люблю ее. Обещаю, что позабочусь о Саре. Я буду любить ее со всей силой, на какую способен, и дам ей все, что должен дать.

Питер».

Роб встретился с Питером следующим летом. Он вернулся «в колонии» на длинный уик-энд, совпавший с празднованием Четвертого июля. Роб приехал неспроста: он надеялся восстановить отношения с родителями и хотел по-настоящему познакомиться с Питером. Робу необходимо было убедиться, что безграничная радость Сары, доходящая до него через Атлантику в письмах и телефонных звонках, была неподдельной.

Счастье Сары было неподдельным. Она, вне всякого сомнения, очень любила Питера. И хотя огромная радость Сары была тихой, как и она сама, и не предназначалась для посторонних глаз, Роб увидел ее, потому что хорошо знал сестру. О Питере судить было труднее, потому что его Роб не знал и потому что зять держался отчужденно и настороженно. Однако темные глаза Питера всегда смягчались, когда он смотрел на Сару, как в тот день в розовом саду. И Роб решил – потому что его сестра верила в это и потому что он сам хотел в это поверить, – что Питер тоже любит Сару.

Роб и Сара сходили на две одноактные пьесы Питера в «Ла-Маме», и Роб воочию убедился в замечательном таланте своего зятя. Роб послужил связующим звеном между Сарой и их родителями, спокойно заверив Шейлу и Джеффри, что их дочь чувствует себя хорошо, что она счастлива и ей ничто не угрожает.

Но действительно ли ей ничто не угрожало? Этот вопрос терзал Роба, когда восьмого июля он летел обратно в Лондон. Действительно ли хрупкая Сара была в безопасности рядом с этим темным молчаливым незнакомцем, который брал ее на верховые прогулки в Центральный парк, на каток в Рокфеллеровский центр и на скоростные поездки по Стейтен-Айленд?

Роб на это надеялся. Молился об этом.

– Сара, что там за шум? – спросил Роб, когда позвонил, чтобы поздравить ее с двадцать первым днем рождения. Звук очень походил на собачий лай.

– Это Оладья. Наверное, ее напугал телефон.

– Оладья?

– Возможно, такая кличка больше смахивает на школьное прозвище, но она действительно похожа на оладью. – Сара засмеялась. – Иди сюда, маленькая, поздоровайся с дядей Робом.

– Сара?

– Она щенок светлого коккер-спаниеля… засмущалась. Свернулась клубочком на коленях у Питера.

– Сара…

– Роб, у меня нет никаких причин не заводить собаку. У мамы и папы была параноидальная болезнь неведомых опасностей.

– Они только хотят, чтобы ты была здорова.

– Знаю, – неожиданно мягко ответила Сара.

– Ты говорила с ними? – с надеждой спросил Роб.

– Да. Я использовала твой замысел и послала им забавную открытку. По-моему, статуя Свободы помогла. Не слишком туманный символ, но это подействовало. На прошлой неделе я обедала с родителями. Кажется, мы достигли прекращения огня, если не перемирия.

– Будет и перемирие. Я уже заключил его с ними. – Немного помолчав, Роб тихо добавил: – По-моему, мы движемся к миру.

– Это было бы чудесно, – задумчиво проговорила Сара, знавшая, что для этого ей предстоит долгий путь. Шейла и Джеффри все еще лелеяли нескрываемую надежду, что Питер Дэлтон исчезнет из их жизни и Сара вернется в Гринвич. Когда она заговорила снова, в ее голосе зазвучала гордость: – Я только что послала тебе отклики на пьесу Питера «Карусель». Критике она понравилась!

На свой двадцать первый день рождения Сара получила Оладью. На двадцатидвухлетие она отправилась в Рим.

Сара прислала Робу телеграмму в его кабинет в «Таймсе», где он работал полный день с тех пор, как восемь месяцев назад закончился срок его учебы на Хатауэйскую стипендию.

«Рим. Мой день рождения. Жду. Сара».

Роб улыбнулся, прочтя телеграмму сестры. Затем легкая морщинка прорезала его лоб, когда он с изумлением осознал, что не виделся с Сарой два с половиной года. Благодаря частым письмам и телефонным разговорам Роб ощущал тесную связь с ней, но теперь не мог дождаться встречи с сестрой. Робу было что рассказать ей, что обсудить с Сарой и Питером, когда он встретится с ними через две недели.

31
{"b":"117169","o":1}