ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Это совсем другое дело, ничего общего не имеющее с губернаторами Македонии, — отозвался Ификрат. — Мы хотим, чтобы ты обвинил Гая Антония Гибрида в жестокости, проявленной им, когда он был префектом кавалерии при Сулле десять лет назад.

— О, боги! Спустя столько времени! Почему?

— Мы не надеемся выиграть, Цезарь. Не это цель нашего приезда. Просто пережитое нами при старшем Долабелле заставило нас понять, что иногда над нами ставят римлян, которые мало чем отличаются от животных. И мы думаем, что пора Риму узнать об этом. Петиции бесполезны. Никто не хочет их читать, и меньше всего — Сенат. Обвинения в измене или вымогательстве — редкие судебные дела, которые посещают только высшие классы римского общества. Мы хотим привлечь внимание всадников и даже низших классов. Поэтому мы подумали о слушании в суде по делам убийств — такие дела привлекают больше внимания. Туда приходят все классы. И когда мы стали прикидывать, кого бы выбрать для примера, все сразу подумали об одном человеке — Гае Антонии Гибриде.

— А что он сделал? — спросил Цезарь.

— Он был префектом кавалерии, ответственным за районы Феспии, Элевсин и Орхомен в то время, когда Сулла или кто-нибудь из его армии жили в Беотии. Но он почти не выполнял своих обязанностей. Вместо этого он находил удовольствие в ужасных занятиях — пытках, увечьях, изнасилованиях женщин и мужчин, мальчиков и девочек, убийствах.

— Гибрид?

— Да, Гибрид.

— Ну, я всегда знал, что он — типичный Антоний, чаще пьяный, чем трезвый, транжира с неуемным аппетитом, падкий на женщин и еду, — с презрением заметил Цезарь. — Но пытки? Даже для Антония это необычно. Я скорее поверил бы, если бы это оказался Агенобарб!

— У нас есть неопровержимые свидетельства, Цезарь.

— Предполагаю, что в этом отношении он пошел в мать. Она не была римлянкой, хотя я всегда слышал, что она довольно приличная женщина. Из апулиев. Но апулии — не дикари, а то, о чем вы говорите, — чистое варварство. Даже Гай Веррес не заходил так далеко!

— Наши свидетельства неопровержимы, — повторил Ификрат. Он лукаво взглянул на Цезаря. — Теперь, наверное, ты понимаешь наше положение: кто из римских высших кругов поверит нам, если весь Рим не станет говорить об этом и если весь Рим не увидит наши свидетельства собственными глазами?

— У вас есть жертвы-свидетели?

— Десятки, если потребуется. Люди безупречной репутации и положения. Кто без глаз, кто без ушей, кто без языка, кто без кистей или ступней, без гениталий, маток, рук, кожи… Этот человек — зверь. Такими же были и его дружки. Но не о них разговор, они не аристократы.

Цезарю стало дурно.

— Значит, его жертвы не умирали.

— Большинство из них — да, это правда. Видишь ли, Антоний считал, что то, что он вытворяет, — это искусство. Искусством было также причинить человеку невыносимую боль, расчленить его, не доводя до смерти. Самая большая радость для Антония заключалась в том, чтобы спустя месяцы вернуться и посмотреть, живы ли еще его жертвы.

— Для меня это будет неудобно, но я, конечно, возьмусь за это дело.

— Неудобно? Почему?

— Его старший брат, Марк, женат на моей двоюродной сестре — дочери Луция Цезаря, который был консулом, а позднее погиб от руки Гая Мария. Остались три мальчика — племянники Гибрида, которые являются моими троюродными братьями. Считается дурным тоном обвинять членов своей собственной семьи, Ификрат.

— Но Гай Антоний Гибрид ведь не прямой твой родственник? Твоя кузина замужем не за ним.

— Поэтому я и возьмусь за дело. Но многие не одобрят этого. У нас кровные узы через трех сыновей Юлии.

Цезарь решил переговорить с Луцием Декумием, а не с Гаем Матием или с кем-либо другим, кто ближе к нему по положению.

— Ты все слышишь, отец. Но слышал ли ты о таком?

Луций Декумий обладал такой внешностью, что в молодости не выглядел старше, а когда постарел, не стал выглядеть моложе. Говоря иначе, Луций Декумий всегда соответствовал своему возрасту. Цезарю было трудно определить его лета, но он предполагал, что тому около шестидесяти.

— Немного. Чуть-чуть. Рабы у него не задерживаются дольше полугода, но никто никогда не видел, чтобы их хоронили. Я всегда становлюсь подозрительным в таких случаях. Обычно это означает всякие мерзкие тайны.

— Нет ничего более омерзительного, чем жестокое обращение с рабом.

— Да, ты думаешь правильно, Цезарь. У тебя лучшая в мире мать, ты получил отменное воспитание.

— Это не должно зависеть от воспитания! — сердито прервал его Цезарь. — Это должно заключаться в природе человека. Я могу понять жестокость, когда она совершается дикарями: их обычаи, традиции и боги требуют от них подобных вещей. Вещей, которые мы, римляне, объявили вне закона несколько столетий назад. Когда подумаешь, что римский аристократ — один из Антониев! — получает удовольствие, причиняя такие страдания, — о, папа, мне трудно поверить!

Но Луций Декумий только задумчиво посмотрел на своего собеседника.

— Цезарь, ты же знаешь, что это происходит повсюду. Может быть, не так ужасно, но большей частью лишь потому, что люди боятся быть пойманными. Ты только подумай! Этот Антоний Гибрид, он, как ты говоришь, — римский аристократ. Суды защищают его, и подобные ему защищают его. Чего ему бояться, если он поступает с кем-нибудь жестоко? Большинство людей, Цезарь, останавливает только одно — страх быть пойманным. Поимка означает наказание. И чем выше положение человека, тем болезненнее будет его падение. Но иногда находится человек богатый, влиятельный, который вытворяет все, что ему вздумается. И его ничто не останавливает. Например, Антоний Гибрид. Таких немного. Немного! Но они всегда есть, Цезарь. Всегда есть.

— Да, ты прав. Конечно, ты прав. — Цезарь закрыл глаза, на мгновение блокируя все мысли. — Такие дела должны быть расследованы, и виновные наказаны.

— Если ты не хочешь, чтобы их стало больше. Оправдай одного — и на его месте появятся двое.

— Поэтому я должен провести расследование. Это будет непросто.

— Да, непросто.

— Помимо темных слухов об исчезновениях рабов, что еще тебе о нем известно?

— Немногое. Его ненавидят. Торговцы ненавидят, простые люди ненавидят. Когда он, проходя по улице, щиплет какую-нибудь маленькую девочку, ребенок кричит от боли.

— И как во все это вписывается моя кузина Юлия?

— Об этом лучше спроси свою мать, Цезарь, а не меня.

— Я не могу спрашивать свою мать, Луций Декумий!

Луций Декумий подумал и кивнул, соглашаясь:

— Да, не можешь, это правильно. — Он замолчал, продолжая думать. — Ну, то, что Юлия — дура, это уж точно, не то что наши умницы Юлии! По ее словам, ее Антоний немного озорной, но не жестокий. Неразумный. Не знает, когда надо задать хорошую порку своим мальчикам, этим маленьким плутишкам.

— Ты хочешь сказать, что его сыновья растут без надзора?

— Как лесные кабаны.

— Постой-ка… Марк, Гай, Луций. О боги! Надо бы мне больше знать о семейных делах! Я не слушаю женскую болтовню — в этом все дело. Моя мать сразу же все мне рассказала бы… Но она слишком умна, папа, она захочет узнать, почему я интересуюсь ими, и тогда она постарается меня отговорить браться за это дело. И мы поссоримся. Лучше, чтобы она узнала об этом как о свершившемся факте. — Цезарь печально вздохнул. — Отец, расскажи-ка мне побольше о мальчишках брата Гибрида.

Луций Декумий зажмурился, поджал губы.

— Я часто вижу их в Субуре — а они не должны носиться по Субуре без педагога или слуги! Крадут еду в лавках, скорее чтобы поиздеваться над продавцом, чем от голода.

— Сколько им лет?

— Не могу сказать точно, но Марк выглядит лет на двенадцать, а по поступкам — лет на пять. Стало быть, лет семь-восемь. Двое других младше.

— Да, все Антонии скоты. Наверное, у отца этих мальчишек мало денег.

— Всегда на грани разорения, Цезарь.

— Тогда, если я буду обвинять их дядю, то для них и для их отца это будет плохо.

— Вот уж точно.

177
{"b":"117219","o":1}