ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

И Сервилия ушла в дом Марка Юния Брута, молодая и очень благодарная жена, а с нею и ее огромное приданое в двести талантов — пять миллионов сестерциев. Более того, приданое должно было остаться за ней. Дядя Мамерк достаточно хорошо инвестировал ее деньги, обеспечив ей приличный доход. Он распорядился, чтобы после ее смерти деньги перешли ее дочерям. Поскольку ее муж имел достаточно своих денег, то Брут согласился с условиями брачного договора. А это означало, что он приобрел жену из высшего общества аристократов-патрициев, которая всегда сможет оплатить собственное содержание, будь то рабы, одежда, драгоценности, дома или другие траты. Она должна будет платить за все сама. Его деньги — это его деньги.

Сервилия обрела свободу ходить туда, куда захочет, и видеть тех, кого захочет. Во всем остальном брак Сервилии оказался безрадостным. Ее муж слишком долго был холостяком. Не было в его доме ни матери, ни какой-то другой женщины. Уклад его жизни был давно определен, жене там места не было. Он ничего с ней не делил — даже своего тела, как она чувствовала. Если он звал друзей на обед, ей говорили, чтобы она не входила в столовую. Его кабинет был всегда закрыт для нее. Брут никогда не искал ее, чтобы что-нибудь обсудить. Он никогда не показывал ей покупок. Он никогда не брал ее с собой, уезжая на одну из своих сельских вилл. Что касается его тела, это было нечто, что иногда посещало ее комнату, но совсем не возбуждало. Сервилия вдруг поняла, что сейчас у нее намного больше уединения, чем в те долгие годы, когда ей не позволяли побыть одной. И теперь чужое общество показалось ей желанным. Так как Брут предпочитал спать один, в ее маленькой спальне не было никого, и тишина приводила ее в ужас.

Получилось, что брак превратился в простую вариацию на тему, которая преследовала ее с раннего детства: всем она была безразлична, ни для кого не имела никакого значения. Единственный способ, которым ей удавалось обратить на себя внимание, — это быть злобной, злопамятной, жестокой. И эту ее сторону каждый слуга испытал на себе. Но мужу она никогда не демонстрировала подобные качества, ибо знала: он ее не любит и поэтому в любую минуту может поднять вопрос о разводе. С Брутом Сервилия была всегда мила. Со слугами — сурова.

Однако Брут выполнил свой супружеский долг. После двух лет замужества Сервилия наконец забеременела. Как и ее мать, она хорошо перенесла беременность. Даже роды не стали тем кошмаром, о котором ей все твердили. Она родила сына холодной мартовской ночью, роды длились семь часов. Когда младенца помыли и принесли Сервилии, она могла полюбоваться им, таким милым и хорошим.

И ничего удивительного, что Брут-младший заполонил всю жизнь матери, лишенной любви. Ни одной женщине она не позволяла давать ему молока, сама ухаживала за ним, поставила его кроватку в свою спальню, и со дня его появления на свет для нее существовал только он.

* * *

Почему же Сервилия подслушивала у кабинета в тот холодный ноябрьский день в том году, когда Сулла высадился в Италии? Конечно, не политические занятия мужа интересовали ее. Она слушала, потому что он был отцом ее ненаглядного сыночка, а она поклялась, что будет охранять его наследство, репутацию, будущее благополучие. Это значило, что она должна знать обо всем. Ничто не должно пройти мимо ее ушей, и особенно политическая деятельность ее мужа!

Карбон Сервилию не интересовал, хотя она признавала, что он — серьезная фигура. Но она правильно оценила его как человека, который будет думать сначала о своих собственных интересах, а уж потом об интересах Рима. И она не была уверена, что Брут обладает трезвомыслием в достаточной мере, чтобы видеть недостатки Карбона. Присутствие Суллы в Италии очень ее тревожило, ибо у нее был истинно политический склад ума. Сервилия умела провидеть будущие события яснее, чем большинство мужчин, которые полжизни провели в Сенате. В одном она была уверена: у Карбона недостаточно сил, чтобы сплотить Рим. Государство треснет в зубах такого человека, как Сулла.

Все, что надо, она увидела, теперь требовалось послушать. Она опустилась на колени на твердый холодный пол и приложила ухо к решетке. Опять пошел снег — благо! Белая пелена скрывала ее от дальнего конца сада в перистиле, где помещались кухни и сновали слуги. Ее беспокоило не то, что ее могут увидеть подслушивающей. Домашние Брута никогда не посмеют сомневаться в ее праве находиться там, где она хочет, и принимать любую позу. Дело в том, что ей очень нравилось появляться перед домашними как высшее существо, а высшие существа не стоят на коленях, подслушивая под окном кабинета мужа.

Вдруг она вся напряглась и ближе поднесла ухо к решетке. Карбон и ее муж снова о чем-то заговорили!

— Среди имеющих право быть выбранными имеются хорошие кандидатуры на пост претора, — сказал Брут, — например, Карринат и Дамасипп, оба способные и популярные.

Карбон хмыкнул:

— Как и я, они позволят безбородому юнцу побить их в сражении, но в отличие от меня они, по крайней мере, предупреждены, что Помпей так же жесток, как и его отец, и в десять раз одареннее Мясника. Если Помпей выдвинет свою кандидатуру на претора, он получит больше голосов, чем Карринат и Дамасипп, вместе взятые.

— Это ветераны Помпея одержали победу, — логично заметил Брут. — А не юнец.

— Может быть. Но если так, то Помпей предоставит им полную свободу действий. — Карбону явно не терпелось заглянуть в будущее, и он сменил тему. — Не преторы беспокоят меня, Брут. Я беспокоюсь о консулах — из-за твоих мрачных предсказаний! Если необходимо, я сам буду баллотироваться. Но кого мне взять в коллеги? Кто в этом жалком городе способен поддержать меня, кто не постарается свалить? Весной начнется война, я больше чем уверен. Сулла болен, но моя разведка сообщает, что к следующей кампании он будет в прекрасной форме.

— Болезнь — не единственная причина, по которой он воздержался от военных действий в прошедшем году, — сказал Брут. — Ходят слухи, что этим он давал шанс Риму капитулировать без боя.

— Тогда он это сделал напрасно! — в ярости воскликнул Карбон. — Ну, хватит рассуждений! Кого я могу взять вторым консулом?

— Разве у тебя нет идей на этот счет? — спросил Брут.

— Ни одной. Мне нужен человек, способный поднимать дух людей, кто-то, кто заставит молодежь записываться в армию, а стариков — сожалеть, что их не записали. Такой человек, как Серторий. Но ты же прямо сказал, что он не согласится.

— А если Марк Марий Гратидиан?

— Он — Марий не по родству, а это нехорошо. Я хотел бы Сертория, потому что он — Марий по крови.

Молчание. Но не потому, что им нечего было сказать. Услышав, как ее муж набрал в легкие воздуха, словно решался произнести что-то важное, жена замерла под окном с намерением не пропустить ни единого слова.

— Если ты хочешь именно Мария, — медленно проговорил Брут, — тогда почему не Мария-младшего?

Опять молчание, но уже от неожиданности услышанного. Затем голос Карбона:

— Невозможно! Edepol, Брут, ему ведь совсем недавно исполнилось двадцать лет!

— Двадцать шесть, если точнее.

— Ему недостает еще четырех лет, чтобы войти в Сенат!

— Конституция не устанавливает возрастного ценза, несмотря на lex Villia annalis. Это просто традиция. Поэтому я советую тебе добиться, чтобы Перперна немедленно ввел его в Сенат.

— Да он не стоит ремня от сандалии своего отца! — в сердцах воскликнул Карбон.

— Какое это имеет значение? А? Гней Папирий, действительно! Я признаю, что в Сертории ты нашел бы идеального члена семьи Мариев: никто в Риме не командует солдатами лучше, в армии никого не уважают так, как его. Но он не согласился. Так кто же еще, кроме Мария-младшего?

— К нему, конечно, валом повалят записываться, — тихо проговорил Карбон.

— И будут драться за него, как спартанцы за Леонида.

— Ты думаешь, он справится?

— Думаю, он захочет попытаться.

— Ты хочешь сказать, что он уже выражал желание быть консулом?

24
{"b":"117219","o":1}