ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Это замечание вызвало приглушенный хохот. И только те, кто знал Помпея, — Метелл Пий, Варрон Лукулл, Красс — засмеялись громко.

— Знаете, не умно оскорблять Суллу, — сказал Метелл Пий стоявшим вокруг него. — Я не раз замечал это. Он имеет в некотором роде исключительное притязание на любовь Фортуны, поэтому даже не старается понять человека, которого унижает. Богиня это делает за него. Сулла — ее любимец.

— Чего я не могу понять, — нахмурился Варрон Лукулл, — так это почему Помпей не измерил высоту ворот заранее. Следует отдать ему должное, обычно он соображает.

— До тех пор, пока его фантазии не одерживают верх над здравым смыслом, — сказал запыхавшийся Варрон. Он бежал всю дорогу от ворот и даже вверх по ступеням храма Кастора. — Слоны были его идеей фикс, но ему и в голову не приходило, что что-нибудь может пойти не так. Бедный Магн, какой удар для него!

— Мне его жаль, клянусь, — сказал Варрон Лукулл.

— Мне тоже. Теперь он поймет, что я имел в виду, — сказал Метелл Пий и пристально посмотрел на покрасневшего Варрона. — И как он отнесся к этому?

— С ним будет все в порядке, когда он появится на Форуме, — сказал Варрон, слишком преданный другу, чтобы рассказать о его слезах.

Действительно, Помпей провел оставшуюся часть триумфа с достоинством и тактом, хотя даже он не мог отрицать, что двухчасовой перерыв как раз в середине торжественного парада низвел его до совсем уж прозаического уровня. И на дороге не было толпы народа, сбежавшейся, чтобы посмотреть на Помпея. Что такое лошади по сравнению с могучими слонами, особенно эти с трудом бредущие клячи, которых отыскал Скаптий?

И только когда триумфатор вошел в храм Юпитера Статора, в котором приготовлено было угощение, он ясно понял, каким смешным для важных людей казалось его фиаско со слонами. Но самое тяжелое испытание началось во время его возвращения с Капитолия после окончания триумфа. Он увидел группу людей, собравшихся вокруг колонны, на которой была установлена статуя Сципиона Африканского. Они покатывались со смеху. Но как только Помпей Магн подошел ближе, все расступились, чтобы он мог увидеть, что какой-то острослов написал мелом на цоколе крупными буквами:

У Африканца наверху столпа
Слоны достойны преклонения.
У Мясника — сплошной навоз,
Слоны размером оплошали!

В храме Юпитера Статора было еще хуже. Некоторые гости слишком уж настойчиво подчеркивали имя «Магн», обращаясь к триумфатору, а другие нарочно произносили его неправильно, и получалось «Маг» — фокусник у персов. А иные не без удовольствия каламбурили и называли его «Ман» — «рука», а это уже могло означать что угодно. Например, готовность обладателя руки обслужить себя в случае сексуальной надобности или, скажем, посредством той же руки доставить то же удовольствие Сулле. И очень немногие остались вежливыми — такие, как Метелл Пий и Варрон Лукулл. Несколько человек из приглашенных являлись друзьями и родственниками Помпея. Но они еще больше усугубили ситуацию, возмущаясь остротами и задирая насмешников. А иные, например Катул и Гортензий, вообще отсутствовали, что также было всеми отмечено.

Однако у Помпея появился новый друг, причем не кто иной, как давно исчезнувший племянник диктатора, Публий Корнелий Сулла, с которым познакомил его Катилина.

— А я и не знал, что у Суллы есть племянник, — сказал Помпей.

— И он не знал, — весело ответил Публий Сулла и добавил: — Кстати, до недавнего времени я тоже не знал.

Катилина засмеялся.

— Это правда, — сказал он Помпею, явно смущенному.

— Ты уж просвети меня, — сказал Помпей, с радостью услышав смех, которому не он послужил причиной.

— Я вырос, считая себя сыном Секста Перквитина, — объяснил Публий Сулла. — Всю жизнь я жил в доме рядом с домом Гая Мария! Когда мой дед умер и отец наследовал ему, никто из нас даже не подозревал о правде. Но мой отец дружил с Цинной, так что после появления проскрипционных списков на ростре он ожидал увидеть свое имя в первых строчках каждого нового списка. Он каждый раз так переживал, что в конце концов умер.

Это было сказано с таким безразличием, что Помпей сделал правильный вывод: отец и сын не питали теплых чувств друг к другу. Что не удивительно, учитывая, что старого Секста Перквитина большинство в Риме не выносили.

— Я поражен, — сказал Помпей.

— Я узнал, кто я есть, когда перебирал старые записи, принадлежавшие моему деду, — продолжал Публий Сулла. — И обнаружил документы об усыновлении! Оказалось, что мой отец был усыновлен дедом еще до того, как родился мой дядя диктатор. Сулла никогда не знал, что у него был старший брат. Во всяком случае, я подумал, что лучше отнести эти документы дяде Луцию диктатору прежде, чем кто-то внесет мое имя в проскрипционный список!

— А ты и внешне похож на Суллу, — улыбаясь, заметил Помпей, — так что, думаю, трудностей не будет.

— Какие еще трудности? Разве это не самая замечательная удача? — воскликнул счастливый Публий. — Теперь я получил все состояние Перквитина, меня минует проскрипция, и я, вероятно, еще унаследую долю миллионов дяди Луция диктатора.

— Ты рассчитываешь на то, что он будет считать тебя своим преемником?

Этот вопрос развеселил Публия, уже отведавшего напитков.

— Я? Преемник Суллы? Боги, нет! У меня, мой дорогой Магн, совсем нет политических амбиций!

— Разве ты уже не в Сенате?

Катилина поспешил разрядить обстановку:

— Нам обоим Сулла поручил присутствовать на заседаниях Сената, хотя официально еще не сделал нас сенаторами. Мы с Публием Суллой подумали, что сегодня ты можешь нуждаться в присутствии молодых дружеских лиц, поэтому и пришли, чтобы попробовать угощения и подбодрить тебя.

— Я очень рад, что вы пришли, — с благодарностью сказал Помпей.

— Не позволяй этим высокомерным приверженцам mos maiorum стереть тебя в порошок, — сказал Катилина, хлопнув Помпея по спине. — Некоторым из нас действительно понравился триумф молодого человека. Ты очень скоро будешь в Сенате, обещаю. Сулла намерен наполнить его новыми людьми, которые придутся не по нраву старикам!

И вдруг Помпей покраснел.

— Что касается меня, — сказал он сквозь зубы, — Сенат может идти в задницу! Я сам знаю, что мне делать со своей жизнью, и в нее не входит членство в Сенате! Прежде чем я покончу с этим органом — или вступлю в него! — я намерен доказать ему, что он не может запретить выдающемуся человеку занять любую гражданскую или военную должность, какую он сочтет нужным, — будучи всего лишь всадником, а не сенатором!

Тонкая темная бровь Катилины взметнулась вверх, но Публий Сулла, казалось, не понял значения этой тирады.

Помпей оглядел комнату, лицо его прояснилось, вспышка гнева прошла.

— А, вот он! Сидит один на своем ложе! Пойдем, отведаем чего-нибудь со мной и моим шурином Меммием! Он — лучший из хороших парней!

— Тебе придется пировать с этими приверженцами старины, которые разогнули свои скрипучие спины и пришли сегодня, — сказал Катилина. — Знаешь, мы поймем, если ты присоединишься к Метеллу Пию и его друзьям. А нас оставь с Гаем Меммием, и мы будем счастливы, как два старых последователя Аристотеля, споривших о функции мужского пупка.

— Это мой триумфальный пир, и я буду есть, с кем хочу! — сказал Помпей.

* * *

В начале апреля Сулла вывесил список двухсот новых членов Сената, обещая, что в следующие месяцы перечень пополнится. Список возглавлял Гней Помпей Магн, который немедленно явился к Сулле.

— Я не войду в Сенат! — сердито заявил он.

Сулла изумленно посмотрел на посетителя:

— Почему? Я думал, что ты стремишься попасть туда, даже рискуя сломать себе шею!

Гнев улегся. Инстинкт самосохранения возобладал. Помпей понял, как Сулла может воспринять это странное отклонение от того образа, который у него сложился. А Помпей очень старался создать определенный образ «Помпея Великого» для Суллы. «Остынь, Магн! Успокойся и обдумай все. Найди причину, которой Сулла поверит, потому что она будет соответствовать его представлению о тебе. Нет! Нет! Скажи ему причину, которая будет соответствовать его представлению о самом себе!»

82
{"b":"117219","o":1}