ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Таковы поморки. Старая новгородская порода виделась в них при встречах явственно и с первого взгляда. Они держались независимо, одевались по собственному вкусу, а иной раз подчёркнуто по старинке. Случалось, носили под платками налобные повойники, расшитые жемчугом. Жемчуг был свой, беломорский - светлый, серовато-перламутрового отлива, несколько холодноватого блеска, как и само Белое море.

Кстати, о беломорском жемчуге. Недавно один приятель мой Николай Иванович Жуков принес мне вырезку из газеты «Смена».

- Возьмите. Вы, я знаю, интересуетесь Севером, пишете о нём. Может, пригодится.

Положил вырезку на мой стол. Гляжу заголовок: «Русский жемчуг». Посмотрел на подпись внизу очерка: «А. Николов. Белое море». Прочел очерк. В самом деле, интересно, и в наши дни в диковинку. Автор очерка только что вернулся в Архангельск с рыбацкой тони от Белого моря. Он еще весь полон тем, что видел и слышал у рыбаков. Особенно запомнилась ему встреча в старой, заброшенной промысловой избушке с рыбаком Цыганковым, носившим на шее ниточку с одной жемчужиной. Об этой жемчужине и разговорился очеркист с Цыганковым.

- Откуда у тебя?

- А и сам толком не знаю. У деда их полна нитка была. Он-то те бусины с шеи не сымал…

- А давно жемчуг тут добывали?

- В двадцатом годе ещё был промысел. Был. Точно. Старик в Нименьге жил, знал секреты разные про жемчуг. Тут так: добыть-то его, может, и добудешь, дак ведь сырая она, жемчужина. Главное - блеск ей дать. Да чтоб не тускла с годами, всё время светла была, слезой лилась. Раньше эти ракушки в Онеге попадались, в Сюзьме, а особенно их было в нашей Казанке. Разные сюда люди наезжали: попортят, перегубят полреки, на новую переметнутся… С ею ведь как надо: защепом со дна ракушку подымешь, на солнышке малость подержать требуется. Створенки раскроются, ты костяной лопаточкой, крохотной такой лопаточкой, и скоблишь жемчужину. А ракушку - в воду, чтоб дальше жила…

- И много жемчужин попадалось?

- Дак ведь как считать: на сотню ракушек - три-четыре случалось.

«В старину считалось, что жемчуг даётся только тому, у кого на совести никакого пятна нет. А если лежит за душой грех - пустое дело идти на промысел. Хоть тыщу раковин прошарь - пусто. Ловцы шли на реку, как на святое дело. Загодя в бане мылись, чистые рубахи доставали. И боже упаси было во время промысла ругнуться или обидное слово товарищу молвить. А уж попадётся жемчужина ровная да горошистая - это, значит, за добро награда, а не просто так - лёгкий фарт. Сразу бусинку в рот, под язык, чтоб затвердела, чтоб ярким солнцем не пережгло».

Дальше очеркист рассказывает: «Прошлым летом я был в Архангельске. Начальник «Севрыбвода» Александр Ильич Бурков рассказывал о сёмге, мимоходом упомянул о раковинках-жемчугоносницах:

- Хотим вот группу специальную снарядить на Казанку, на участок Кривец. Думаем отыскать старые промысловые места. Как-никак лет тридцать-сорок раковины не беспокоили. Может, новая колония народилась. Иностранцы-ювелиры вдруг, понимаете, вспомнили о русском жемчуге. А у нас, к сожалению, из старых артельщиков почти никого не осталось. Многие секреты со стариками ушли. Всё заново начинать надо».

Однако оставим жемчуг, который доводилось иной раз видеть на повойниках поморок, и вернёмся к самим поморкам. Поморы и их жены наводняли город в осенние месяцы по окончании промыслов на Мурмане, особенно в сентябре, когда в городе шла Маргаритинская ярмарка. Поморы приходили в Архангельск на своих шхунах, чтобы продать наловленную рыбу, как следует погулять и на весь год накупить муки и других продуктов, после чего уезжали к себе в Мурманские становища. В сентябре вся Двина, имеющая против города полтора километра в ширину, почти сплошь установлена бывала пароходами, кораблями, шхунами, промысловыми судами, так что переехать на ту сторону было не так-то просто. Местным «макаркам» - пароходикам, держащим перевоз (моста через реку тогда не было) и принадлежащим пароходчику Макарову, чтобы перебраться к Кегострову, к Исакогорке или к другим окрестным деревням, приходилось юлить между заставившими реку кораблями, соблюдая величайшую осторожность.

Примечательнейшим местом старого Архангельска был базар, раскинувшийся на площади возле Буяновой, позже Поморской улицы.

Архангельский базар был своеобычен и имел сугубо местный колорит. Продукты на него привозили из окрестных деревень по преимуществу крестьянки. Они приезжали из-за реки на восьмивесельных карбасах, нагруженных так, что сидели почти до уключин в воде. Гребли только жонки, гребли по-особому - часто, споро и дружно. Они не боялись ни бури, ни грозы, ни дождя, ни дали. Молоко, простоквашу и сметану, вообще молочные продукты, они привозили в огромных двоеручных, плетёных из дранки корзинах. Восемь жонок, которые только что бойко гребли в карбасе, да девятая, сидевшая на руле, выволакивали из него корзины, и все в ряд, неся восемь двоеручных корзин, шествовали от пристани к базару.

Молоко продавалось в деревянных полагушках - бочечках-бадейках с тремя-четырьмя обручами и полулунной прорезью на верхнем донце. Эта полулунная прорезь затыкалась такой же полулунной деревянной крышечкой, обернутой снизу чистейшей полотняной ветошкой. Хозяйки придирчиво выбирали молоко, приходя на базар со своими деревянными ложками.

Жонки, как сказано, приезжали на базар каждый день, но мужики появлялись на базаре не так часто и только с рыбой, выставляя улов тут же перед собой поверх брошенной на землю рогожки. Архангельские крестьяне в свободное от полевых работ время почти поголовно промышляли либо неподалеку от своих деревень, либо уходя к Двинскому устью, розовотелую сёмужку, узконосую стерлядку, плоскую чёрно-белую камбалу, щуку и другую рыбу. Деревни, как правило, ставили при реках, и у каждого хозяина были мерёжи, морды и прочая снасть.

На базаре продавали рыбу не только сами ловцы, но также и перекупщики. Кроме того, по закраинам базарной площади стояли просторные в два створа лавки местных рыбных тузов. Продавали в них очень хорошо разделанную, распластанную и просолённую треску, а также семгу и огромные - килограммов до двухсот - туши истекающего жиром палтуса.

Торговали и мясом, только что стреляной дичинкой и разными галантерейными мелочишками. Торговали с лотков серебряными изделиями: всякими перстеньками с цветными камешками-стекляшками (супирчиками), висячими серьгами-колачами, кольцами с цинковой прокладкой внутри «от зубной боли» и серебряными, тиснёными из тонкого листа коровками, которые жонки покупали, когда заболевала корова, чтобы повесить эти жертвенные коровки перед образом святого Фрола - покровителя стад.

Прошло шестьдесят с лишним лет с тех времён, о которых я пишу, и больше старого Архангельска я не видел, хотя побывал в нём после того дважды.

Первая месячная побывка случилась в тридцать шестом году. Я писал тогда роман «Друзья встречаются» и приехал в Архангельск, чтобы повидать нужных людей и порыться в архивах. Кроме этих, так сказать, официальных причин и интересов, был у меня, признаться, и один подспудный, особый, глубоко личный и, может статься, самый главный из интересов - повидать свой старый Архангельск.

Как же все это получилось, и как выполнил я все три задачи? Две из них я выполнил в полной мере: и нужных людей, охотно шедших мне навстречу во всех моих нуждах, повидал, и разыскал все архивные документы, какие только можно было раздобыть. Но одной из трёх заданных себе задач, к вящему моему сожалению, я не сумел выполнить - старого Архангельска я не повидал. Это случилось не по моей вине, а просто потому, что старого Архангельска больше не существовало. Его не было. Не было ни базара, ни спешащих к нему на карбасах жонок, ни полагушек, ни туесов с творогом, ничего такото, что отличало бы этот город от сотен других русских городов.

4
{"b":"117276","o":1}