ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Она сидела в почти пустом лазарете, у койки маленького Тери Уивинга, и думала.

«Ладья моя Солнце стрёмит свой упрямый бег».

Когда Ифе поняла, что и о чём пела, то сначала ошалела, потом перепугалась. Казалось, она сделала что-то предосудительное. Так нельзя. Нельзя управлять людьми. Им это не нравится. Даже кошмар приснился — о том, что её отдали под трибунал за превышение полномочий и использование военной мощи человечества в личных целях.

А ррит ушли, не выстрелив.

…как случилось и возле овеянной скорбной славой планеты «Три семёрки», DRF-77/7. Ай-аххар, уже подготовив орудия для залпа, так и не дал его. На близких орбитах, на таком расстоянии, что сканеры видели даже минимальное изменение конфигурации, сопутствующее подготовке огневых систем. Фрегат «Тацумару», аналог ставшей родной «Минни» — «уайт стар»… Изрешечённый, с едва дышащим жизнеобеспечением, дважды на скорую руку латаный чуть не прямо в бою, он просил одной ракеты, чтобы развалиться на части. И части эти, в отличие от полуавтономных модулей «соларквинов», не давали экипажу шанса на спасение.

Ифе не помнила, что она сказала тогда. Может быть, ничего. Слишком боялась. От страха или от недостатка кислорода она впала в полуобморочное состояние — и почувствовала себя словно размазанной по всей звёздной системе «Трёх семёрок». Успела удивиться, какие, оказывается, планеты крохотные по сравнению с пустотой, в которой плавают; тотчас поняла, что это не пустота… Но важно было другое, не звезда, не двенадцать планет, два астероидных пояса и внешнее пылевое облако, а — ещё крохотнее, но неизмеримо значимей — соринки сплошного металла. В некоторых была жизнь, в других уже нет. Где-то в области печени парила искра-соринка «Тацумару», к ней близилась другая, и если продвинуться немного вперёд во времени, неразделимо слившемся с пространством, то там была уже только одна живая соринка…

Ифе задержала дыхание.

Ай-аххар, по-рритски «мать красоты», не счёл занятным добивать полудохлую дичь.

Ушёл.

Редко получалось так удачно. Ещё и поэтому мучил страх. Ифе слишком хорошо помнила — в сердце её было выжжено — что случилось потом. Потом, когда она пела жизнь Григорию Никасу, старшему брату.

…ай-аххар ушёл добивать гордую «Леди Лу». Один из тех самых «соларквинов», которые куда сложней уничтожить. Полуавтономные модули, составляющие корабль, способны не только выступать в качестве спасательных капсул, но даже вести огонь.

Модуль, где остался Григорий, продержался дольше всех. Чудом выдержал несколько попаданий; жизнеобеспечение работало как часы, орудия стреляли…

Потом вышел боезапас.

Тогда цйирхта «Се’тау» поймала упрямую капсулу в грависеть и повела за собой. В то время люди уже понимали, почему и зачем делается такое.

Злые, ощеренные х’манки. Бесстрашные. Дерущиеся до последнего.

Славная добыча, которую почётно убить руками.

Традиция охоты.

На модуле всё ещё работала связь. Только аудио, не визуальная. Они просили дать по ним залп, умоляли не оставлять врагу на костяные бусы, но в зоне стопроцентного попадания стрелять было некому, а дальше — нечем. Ифе слышала голос брата.

Уходящая «Се’тау» ещё не покинула систему, даже не разогналась толком. Близилась к пылевому облаку, проходя через грудь Ифе от плеча к плечу. И когда живая соринка покинула её сердце, Айфиджениа задержала дыхание.

В модуле отказала терморегуляция. Космический холод убил соринку за долю секунды.

…не песня. Одно лишь наитие, предощущение, пред-мысль. Но потом Ифе всё-таки сложила слова. Как эпитафию.

Выпал жребий тебе — горек и лют.
Перед мраком отступает рассвет.
Я тебя невыносимо люблю,
И поэтому пою твою смерть.

После того случая она долго ничего не могла. Думала, что убив, кончилась насовсем. И благодарила, не зная, кого — небо, силу, мир, себя — за то, что может больше не решать. Не делать выбор.

…вернулось.

Прежде Айфиджениа считала, что разобралась в своих способностях. Она не чудотворица, не делает ничего сверхъестественного, противоречащего мировым законам. Только выбирает самое подходящее из того, что может случиться.

После явления Первого флота она перестала что-либо понимать. Думала, не спала ночами, мучилась, пока не решила твёрдо, что время покажет. Она ещё попробует что-то сделать, и тогда, возможно, разберётся во всём.

Теперь Ифе размышляла, не сложить ли песню из того, что она чувствовала, шептала, слышала, перебирая струны на «Миннесоте», после того, как Джек, с прекрасной дикцией полиглота, перечислял рритские корабли — «Йиррма Ш’райра», «Рхая Мйардре», «Се’тау», «Се аи Кхимра»… Отдельные слова, образы, обрывки строк, один нежданно вырвавшийся куплет о соловьиных долинах, и одна главная строка, звучащая снова и снова, полыхающая как огонь. Несложенная песня грезилась окровавленной, точно вышедший из чрева младенец. Слишком много войны.

Ладья моя солнце стрёмит свой упрямый бег сквозь море мороза, лишённое берегов.

Маяк неверен, и вод безопасных нет.

Пусть будет ей плыть легко по телам врагов.

Так нельзя. Такое тяжело петь. Но Ифе чувствовала себя должницей. Она не смогла бы ответить, кому и чего именно должна, но она превысила свой кредит — намного, на столько, что и не придумаешь, как вернуть.

Время терпело. Стальная баллада для крейсера «AncientSun» должна будет родиться.

Но не сейчас.

Сейчас Ифе сидела в большом лазарете «Древнего Солнца», у койки Тери, и придумывала другую песню, тёплую песню о хорошем, для маленького человека, который заглянул в глаза гибели и с тех пор разучился жить. Ничего не пела, даже не шептала под нос, и зачехлённая гитара была спрятана в каюте под койкой. Айфиджениа не собиралась петь, пока не придумает всё до конца. Да и смотрелась бы она странно, притащившись упражняться в игре в лазарет…

Иной раз получалось само. Она не сразу выучилась управлять собой. Можно обойтись и без песни, просто сидеть и молчать; не в песнях дело, не в словах, даже не в намерении и желании. Не нужно хотеть. Тому, кто очень хочет, мир позволит добиться, но никогда не даст даром, просто так, сам не заметив щедрости. Нужно забыть себя, став созвучной миру, и тогда чуть-чуть подкрутить колок…

Но песней удобней.

Айфиджениа сочиняла слова.

Слушай меня, я слушаю лунный свет…
Переводи его речь на язык молчания,
Накладывай чары.
Чуешь шорох в сухой траве?
Это бродит брага тумана, псы одичалые…
Слушай меня — заря начинает петь,
Переводи её шелесты речью радости.
Весёлые вести:
чуешь шорох в сухой траве?
Это, крадучись, ветер ласковый возвращается.
Слушай меня, смотри, поверни назад…
Шорохом эхо отчаяний, злыми воплями.
Два шага до воли.
Обернись, посмотри в глаза.
Призываю силу, защиту, верного воина!
Слушай меня — я слушаю лунный свет.
Слушай меня — я слушаю песнь зари.
Слушай меня — я слушаю сердца стук.
Слушай.

— Собака…

Медичка не вздрогнула. Показалось, что в белой тишине над койками прозвучала её собственная случайная мысль.

— Собака, — чуть уверенней шевельнулся обмётанный рот.

Айфиджениа ахнула, вскочила, наклонилась над изголовьем, ловя сонный затуманенный взгляд.

— Тери, милый?

Мальчик поднял веки, чуть потянулся. Медленно облизал губы. Ифе счастливо, неверяще улыбалась.

— Ну привет, — гундосо сказал где-то вдали Счастливчик Джек.

46
{"b":"117394","o":1}