ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Или задумывались. А потом переставали. По разным причинам.

Юра, Кайман, тоже вроде мастера. Амортизатор. Потому и разговаривает с Дельтой. Лилен, отойдя от шока, перекликнулась мыслями с нуктой, и даже сумела услышать Юру — дракон будто превратился в передатчик. Она не удивилась, потому что мама как-то рассказывала и про такое.

Над ресторанным столиком полыхает голограмма.

— А это что?

— Дип-миссия на Первой Терре.

— Там Полетаев за ящик боеприпасов девку купил.

— То есть как?!

— Натурально, купил.

— Ну что ж я, должен был смотреть, как человек умирает?!

Ослепительно-белые терморегулирующие плащи. На Первой Терре уже лет сто огромные плантации коки, с ними даже в Великую Войну, когда планету захватывали ррит, ничего не случилось… там, в кадре, стоит адская жара. Золотые волосы Солнца сияют костром. Они заняты делом: два офицера и девочка семнадцати лет. Света Тихорецкая.

Корректор.

Она тут, и ест мороженое, сидя на краешке стула — иначе не достанет ногами до пола. Света бывший «мурёныш»: одна из тех, кому посчастливилось выздороветь от синдрома Мура. Характерных деформаций почти не заметно, лишь небольшая сутулость; у Светы красивые ноги и узкая талия, длинные ресницы и толстые косы, но вот рост так и остался метр сорок пять. Рядом с двухметровым Солнцем и ненамного уступающим ему Кайманом она выглядит сущим ребёнком.

— Понимаешь, — рассказывает Солнце почти виновато, — там у одного барона был гарем, жёны и наложницы. И какая-то самая последняя наложница, или рабыня… в общем, умерла, а дочке её четыре года было. А у них девочка вообще человеком не считается. Вещь. Вот, прилетаем мы. Смотрю, а в углу, в мусоре зверь возится. Думаю, что за зверь, эти ж, первотерране, всю местную фауну как увидят, тут же стреляют, приручать не хотят. А это, оказывается, ребёнок!

— Мне бы сказал, — упрекает Света. — Я бы попела, он бы нам её подарил. А ты — покупать!

— Ну… — Солнце смущается. — Я подумал…

— Весь Эрэс на уши поставил, — сообщает Кайман. — Никто не знал, чего с ней делать. Маугля.

— Амина её зовут.

— Что такое Эрэс? — шёпотом спрашивает Лилен у Севера.

— Райский Сад, — тоже шёпотом отвечает он и улыбается, — альма-матер. Гнездо!

— Хороший ты человек, Солнце, — со странной улыбкой говорит Птиц и тише заканчивает, — такие долго не живут…

Тихорецкая щурится. Облизывает ложку.

И Лилен ощущает снова. Теперь это уже привычнее, теперь ей не нужны зрительные галлюцинации. Это похоже… это ни на что не похоже, но между двумя корректорами оно прошло. Туда и обратно.

— Птиц, ты будешь ставить нам выпускной? — на удивление беззаботно говорит Света.

И тот отзывается с готовностью почти отчаянной. Подаётся вперёд, со слишком наглой, явно наигранной ухмылкой.

— Почему это я должен?

— Так ты же у нас главный шоумен, — смеётся Света. — Никто лучше не сделает.

— Ну давай, — мурлычет Димочка, — давай-давай, хвали меня, а я буду слушать.

— Вот как?

— А ещё меня погладить можно, за ушком почесать… я ведь хороший. Смотри, какой белый и пушистый, — и Птиц ерошит модную стрижку; белые перья встают дыбом, как иголки, медленно опускаются. Флейта с улыбкой клонит голову к плечу.

— Птиц красивый, — напевно, как котёнку, говорит она, — Птиц весёлый. Птиц талантливый, он такие праздники устраивает! И танцует, и поёт, как эльф. Птиц — звезда.

— Да, я такой, — милостиво соглашается Димочка, жмурясь. — Я звезда.

— Поэтому в прошлом году прыгал по сцене полуголый и весь облитый блёстками, как идиот, — ехидно, но не без восхищения отзывается Шеверинский.

— Да что ты понимаешь! — фыркает Птиц. — Это был сценический грим. Я сверкал!

— В прошлом году, — насмешливо замечает Чигракова, доливая кофе из чайничка, — был не выпускной, а стихийное бедствие. Помните? Даже Борода, и тот… птичью болезнь словил.

— Хорошо, что не медвежью.

— Он перепил, — хихикает Таис, — и гонялся по парку за девками с криком «утютю!»

Лицо Солнца становится задумчивым: он явно пытается представить, как это выглядело.

— И… много поймал? — усиленно пытаясь не хохотать, интересуется Кайман.

— Да кто ж от него убегал-то? — удивляется Таис.

— И чего он?

— Ловил, в воздух подкидывал и орал: «Господи, как жить-то хорошо!»

Птиц смеётся. Ложится грудью на стол, подмигивает Свете сначала одним глазом, потом другим. Полетаев косится на неудачливого соперника неприязненно, чуя какой-то подвох.

— Вот кстати, — говорит Димочка, — насчёт хорошей жизни. Здесь по Морскому бульвару недурные магазинчики есть. В бутике Альгари коллекция весна-лето — такие туфельки, пальчики оближешь, и как раз на каблуке-макси, как ты носишь. А напротив — Диамант-Эстет, можно авторскую ювелирку посмотреть, что-то для себя заказать неповторимое… Пойдём вечером в казино? Вместе?

— Я тебе пойду в казино! — рычит Солнце, угрожающе выставляя челюсть. — Мозги пропил? Ребёнка тащишь!

— Я совершеннолетняя! — по-змеиному шипит Флейта; даже плечи приподнимаются от ярости. — Мне семнадцать! — кажется, что карие её глаза алеют, как накалённый металл, и грозный Полетаев под этим взглядом теряется и сникает, вид у него чуть ли не жалобный. — Дима! Во сколько?

— Часиков в восемь, — удовлетворённо мурлычет Птиц, поигрывая серьгой в ухе. — Когда люди играть соберутся…

— Мы с тобой, — тихо говорит Костя.

— Нет, — отвечает Света: ясно, что так и выглядят окончательные отказы. — Я вообще сейчас в кино пойду. На «Олений след». Спать. У меня от тебя голова заболела.

— Юрка… — только заикается Костя, и Тихорецкая вновь обрывает:

— Одна.

— Света, Светик, — торопится он, — погоди, тут же эти уроды, может, ползают…

— Не делай щенячью рожицу. Я себе всё, что надо, спою.

Димочка без сарказма, грустно думает, что Света, Бабушкина «внучка», вроде него самого: ребёнок-чудо, ткнувшийся нежданно в глухую стену. У неё тоже пятнадцатый уровень, от которого никакого толку. Батя с Бородой заняты, да и вообще чересчур официальные лица, чтобы всюду сопровождать Алентипалну, поэтому та когда-то, отправляясь по делам, брала с собой Каймана и Солнце. Говорила — «мои запасные крылья». И вот Бабушка не придумала ничего лучше, чем доверить насквозь больного, как большинство корректоров, ребёнка — им.

Для здоровья это, может, и обернулось пользой, но у Солнца какой-то дар — влюблять в себя больных нежизнеспособных баб. Кнопка, запредельной мощи амортизатор, не способная ни на какие собственные чувства, и та… впрочем, она-то всего-навсего впитывает и отражает испытываемое другим.

По части накала страстей с энергетиком Полетаевым Птиц сравниться не мог.

— …а вот и нет! — внушает кому-то Шеверинский. — Если у корректора болит голова, это не значит, что кто-то плохой энергетик. Это значит, что кто-то плохой амортизатор!

Девица Вольф таращится на него с видом нежной самки. «Вот не было печалей», — думает Димочка. В маниакальной фазе он бы обоим устроил веселье, но сейчас под горлом тоскливо и тяжко, как от проглоченного гнилья.

— Понял, Крокодилыч? — радуется Солнце. — Ты плохо работаешь!

— Полетаев, красься, — мигом вспоминает Крокодилыч. — Жизнь твоя станет адом!

Света встаёт и уходит, цокая высоченными каблуками босоножек, сверкающих, золотистых. Если не знать точно, никогда не скажешь, что бывший мурёныш. Половину своей нынешней внешности она спела, половину выцыганила у врачей — пластическая хирургия по рекомендации психотерапевта… и всё низачем. Девица Вольф удивительно умно заметила, что Этцер с Полетаевым ведут себя как родители. Безнадёжно любимый Солнце видит Флейту ребёнком, вдобавок больным ребёнком, и относится соответственно.

Над парками и лугами Итъяни, основной столицы Анкай, которая в учебниках ксенологии помечена как «условно жреческая», мчится семитерранский кортеж. Люнеманн тянется к настройкам экрана — приглушить краски. Ослепительно-радостная, летняя яркость цвета противоречит хорошему вкусу… и его теперешнему настроению. Шумят на ветру серебристые деревья странных, не земных очертаний; узкие пирамиды служебных построек медленно перемещаются вдоль троп, лёгкие ленты, укреплённые возле вершин, вздымаются и опадают дождём. Стремительные людские машины сверкают, как драгоценные камни.

64
{"b":"117394","o":1}