ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Королевская кровь. Горький пепел
1984
Поток: Психология оптимального переживания
Северное сияние
Охота на миллионера
Еда – лекарство от беспокойства. Как пища, которую вы едите, может помочь успокоить тревожный ум
Широкая кость
Креативность
Опознание. Записки адвоката
A
A

— Не надо, — остановила его учительница. — Просто расскажи нам, что тебе особенно запомнилось.

— Мне запомнилось все, Лидия Николаевна! — ответил Женя.

— Хорошо. Расскажи о пейзаже.

Почти дословно Женя выпалил текст из учебника:

— Пейзаж в романе дан деревенский и городской. С преобладанием деревенского. Картины сельской природы даны в различное время года: летом, зимой и весной… Могу привести примеры на каждое и назвать главы. Пейзаж зимний…

— Не надо, Женя… Какую роль… — начала учительница.

Но Женя перебил:

— Ясно, Лидия Николаевна. Роль пейзажа. Поэт пользуется пейзажем для характеристики своих героев, особенно Татьяны, а также для выражения своих личных настроений: «Рады мы проказам матушки-зимы»; «как грустно мне твое явление, весна…»; «приближалась довольно скучная пора: стоял ноябрь уж у двора».

— Хватит, — огорченно остановила его Лидия Николаевна.

— Но я не сказал главного, — не сдавался Женя. — В пейзаж Пушкин часто включает человека и животных. Например: «Зима! Крестьянин, торжествуя, на дровнях обновляет путь». Крестьянин — человек. «Его лошадка, снег почуя, плетется рысью, как-нибудь». Лошадка — животное.

— Что за подход к Пушкину! — возмутилась Лидия Николаевна.

— Нормальный! — сказал Женя. — Как в учебнике.

— А что у Пушкина ты больше всего любишь?

— Я все люблю, Лидия Николаевна! Каждая его строка — шедевр!

— Ах, вот как…

— А разве нет? — спросил Женя ехидно, понимая безопасность своей позиции.

— Шедевр, — вынуждена была согласиться Лидия Николаевна. — Но, может быть, лично тебе больше нравится Лермонтов или Некрасов?

Женя подумал, потом улыбнулся:

— А разве можно оценивать поэта вне конкретной исторической обстановки? Каждый для своего времени… Нет, Лидия Николаевна, вы задайте вопросик потруднее!

Борис Афанасьевич весело откинулся на спинку скамейки. Он преподавал физику и в этом поединке был явно на стороне Жени.

— Хорошо, я задам, — сказала учительница. — Тебе никогда не казалось, Женя, что все, чем я вот здесь с вами занимаюсь, ерунда и при желании ты мог бы написать стихи не хуже Пушкина? Только откровенно.

Женя похолодел. Потом попробовал улыбнуться:

— Что вы, Лидия Николаевна… Пушкин — гений… Но тут он невольно с опаской посмотрел на Колю и, встретив его пристальный и какой-то необычно требовательный взгляд, сказал:

— А если казалось? Что, мне за это двойку поставят? Мало ли что я про себя думаю.

— Понятно, Липатов, — сказала Лидия Николаевна. — А вот литература как раз и занимается тем, о чем человек про себя думает. Садись.

— Можно, я отрывок прочту? — взмолился Женя.

— Да нет, хватит.

— А то я знаю.

— Не сомневаюсь. Отрывок нам прочтет Голиков.

Коля медленно поднялся. Некоторое время он стоял, опустив голову и не отрывая глаз от парты. Борис Афанасьевич хмурился и что-то записывал.

Между тем Женя вытащил из кармана какую-то бумажку. Она оказалась пригласительным билетом на вечер в хореографическое училище. Билет был выполнен в виде фотомонтажа: силуэт танцующей балерины и надпись: «Добро пожаловать на вечер дружбы».

Женя поставил билет ребром на парту и укрепил его в щели так, чтобы Коля сумел все рассмотреть. Затем, спрятав руки за спину, Женя воздел глаза к потолку.

Коля мучительно боролся со звеневшей в ушах мелодией аргентинского танго. Когда он увидел билет, мелодия зазвучала еще громче. Коля поднял голову. Мелодия зазвучала устрашающе: крякал тромбон, бубнил контрабас, гремели ударные.

— Ну? — поторопила его Лидия Николаевна.

Мой дядя самых, самых честных, честных правил,
Когда не в шутку… эх, не в шутку занемог, —

выдавил из себя Коля.

— Что, что, что? — переспросила учительница.

Он уважать, он уважать себя заставил…
И лучше вы… и лучше выдумать не мог… —

отчеканил Коля в ритме аргентинского танго.

По классу пронесся шепоток. Женя посмотрел на приятеля с обидным сочувствием и спрятал билет.

— С тобой что-то странное творится… — сказала Лидия Николаевна. — Володя Сорокин, продолжай!

Класс привычно зашумел.

— Шум, шум! Опять шум! — Учительница постучала карандашом по столу.

Неуклюжий юноша вырос над партой. Учительница ждала. Володя молчал.

— «Его пример другим наука», — подсказал кто-то шепотом.

Чернильницей Володя выводил на парте замысловатые узоры.

— Ты учил отрывок к сегодняшнему уроку? — спросила Лидия Николаевна мягко.

— Не… — сказал Володя.

— У него все равно ничего не получится! — как всегда, ввязался в разговор Женя. — Он после школы решил в Институт физкультуры податься.

Все засмеялись.

— Липатов! — одернула Женю Лидия Николаевна.

Класс приумолк.

— Так как же, Володя?

— «Его пример другим наука…» — пробормотал он.

— «Но черт возьми, какая скука…» — подсказал Женя.

— Не «черт возьми», а «боже мой», — поправил его Володя.

Он не выговаривал букву «р» — слегка картавил:

С больным сидеть и день и ночь,
Не отходя ни шагу прочь.

— Ну вот, ты же знаешь, — обрадовалась Лидия Николаевна. — Липатов, дай-ка свою хрестоматию Сорокину. Пусть он нам просто вслух прочтет. Для меня главное не в том, чтобы зазубрить наизусть.

— Подумаешь, так каждый сможет… — сказал Женя, передавая книгу Володе.

— Читай, Сорокин! — сказала Лидия Николаевна.

…Какое низкое коварство
Полуживого забавлять,
Ему подушки поправлять,
Печально подносить лекарство…

Класс насторожился.

А Володя все больше воодушевлялся. Забыв про хрестоматию, он продолжал декламировать, наслаждаясь удивлением, появившимся на Женином лице.

И стало наконец понятно, что стихи, которые были заданы на дом, ироничные, смешные:

…Вздыхать и думать про себя:
«Когда же черт возьмет тебя!»
Так думал молодой повеса,
Летя в пыли на почтовых,
Всевышней волею Зевеса
Наследник всех своих родных.
Друзья Людмилы и Руслана!
С героем моего романа
Без предисловий сей же час
Позвольте познакомить вас:
Онегин, добрый мой приятель…

Володя осекся, потому что из ручки, которой он стал размахивать, полились чернила. Чернильная струйка залила рукав Володиной куртки. Но никто не засмеялся, кроме Жени. Его одинокое «гы-гы» прозвучало в полной тишине, и он виновато огляделся по сторонам.

Зазвучал звонок.

— Отлично, Володя! — сказала учительница.

***

Борис Афанасьевич и Лидия Николаевна пробирались к учительской по шумному школьному коридору.

— Что за чудо с Володей Сорокиным? — сказал завуч. — Вот никогда не ожидал!

— А я ждала, — ответила Лидия Николаевна. — Он знает наизусть всего «Онегина». Только на уроках всегда царил Липатов, и поэтому Володя молчал. Не хотел, чтоб хихикали над тем, что ему дорого. Да к тому же его несчастное «р».

— По-моему, это пустяк, — возразил Борис Афанасьевич.

— Для нас с вами. А для него это почти трагедия.

— А что с Голиковым происходит?

— С Голиковым все очень просто, — весело сказала Лидия Николаевна. — Голиков, по-моему, влюблен.

6
{"b":"117426","o":1}