ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Волки у дверей
Да будет воля моя
Время первых
Руководство для домработниц (сборник)
Белое безмолвие
Она
С милым и в хрущевке рай
Советница Его Темнейшества
Наследие

– Если вы знаете, что такое вишня из Дамаска (я кивнул), но не засахаренная, а очень свежая – то вот это вы и ощущаете, – донесся до меня голос Адижера сквозь туман (лихорадка нанесла мне новый удар). – А на вкус – это не для слабых, язык вяжет, потому что у этого сорта очень толстая кожица. В некоторые дни по ночам у нас бывает холодно, и виноград таким образом защищается. Что вы еще ощущаете?

– Оно блестит, как масло. И очень густое, как сироп, – отвечал я сквозь туман.

– Да, правильно, – поощрил меня голос. – И это все, что можно сказать про такое вино. Но посмотрите, что с ним происходит, если дать ему постоять в запечатанном кувшине в подвале два года – да если еще, как придумала эта несносная девчонка, – он кивнул на дочь, – выжимать ягоды очень нежно, даже почти вообще не выжимать, дать им раздавить друг друга собственным весом.

И я ощутил появление сладкой нежности у корней языка, а также новые ароматы. Особенно один из них – совсем не легкий, напоминающий о потной шкуре лошади. Но и о чем-то еще.

Вы знаете, о чем мне говорит этот запах, – услышал я свой голос. – О разгоряченной, сгорающей от страсти женщине, или о горячей коже какого-то животного. Непонятно почему, но мне это нравится.

Верно, – с удовлетворением кивнул Адижер (а дочка слегка смущенно отошла к своим кувшинам). – Я боялся сначала, что клиенты испугаются этого интересного оттенка. Но оказалось, что как раз он-то и привлекает. Это лишний раз доказывает, что мы с вами – все-таки тоже животные. Но такой тон надо укротить, надо смешать его с ароматом очень зрелых фруктов – что достигается выдержкой в девять-десять-одиннадцать лет. И вот вам вопрос, господин Маниах: перед вами три чаши вина. Кувшин какого из них стоит больше, чем молодой верблюд? Которое из них – то самое вино полководцев и царей? Которое из трех вы, как вы говорите, пили несколько дней назад в Самарканде?

Этим испытанием меня было испугать невозможно. Несколько предыдущих глотков вина вернули меня на какое-то время к жизни, кусочки лепешки были прожеваны мгновенно, а пара чашек воды и вовсе примирили меня с миром в целом.

Я поочередно провел носом над каждой из чаш, одновременно вспоминая свой единственный в этом году день в родном доме. И одну чашу сразу же отставил в сторону: это вино было похоже на прекрасную женщину, от него пахло ночными цветами и сладостью… но это было совершенно не то, что я пил в момент, когда меня зацепило лезвие ножа.

Из двух оставшихся выбрать нужное оказалось непросто, потому что каждое было достойно царя. Но это, скажем так, были очень разные цари – один сильный, щедрый и добрый, хотя по характеру простой, а вот второй… Да, да, перезревшая ежевика вместо вишни, и прошлогодняя листва, сливающаяся с этим неповторимым запахом разгоряченного животного.

Но в итоге мне помогла скользящая легкость, которую это, третье, вино давало на языке – и еще странный намек на сладость в конце глотка. Я не просто улыбнулся – я засмеялся.

– Перед тобой долгожданный гость из дома Маниахов, – с печальной гримасой сказал дочери Адижер, следивший все это время за моим лицом. – Он прошел испытание. А вот теперь очередь за мной, испытание придется пройти мне, и лучше тебе наши разговоры не слушать, поднимись-ка во двор… Пейте это вино, человек из дома Маниахов, раз кувшин уже открыт. Вы его заслужили. Никто в мире не смог бы сделать такого – только наша земля, наш труд и немного случайности. О вине мы еще поговорим с вами всерьез, когда вылечат вашу рану и лихорадка спадет. Мул наверняка уже готов. А пока достаточно знать…

Тут он досадливо покрутил головой, ему явно не хотелось признаваться мне, что дела моего братца пошли здесь наперекосяк. Но я и без него это хорошо знал.

– Как вы знаете, моя роль во всей этой истории была очень простой. Я передавал письма, и иногда какие-то незнакомые мне люди присоединялись к моему каравану, то с нашей стороны, то с самаркандской. В конце концов, я всего лишь делаю вино, так что… Так что я просто не знал, как быть, когда однажды…

Вдруг выражение его лица изменилось – он начал прислушиваться к тому, что происходило наверху.

И уже и я услышал перестук множества копыт, звон металла, ржание. Было похоже на то, как если бы весь двор вдруг заполнился вооруженными всадниками.

– Да что же это такое, как быстро, – растерянно сказал он, снова нервно потирая руки. – Я сейчас пойду и все им объясню… Так, а вы пока что…

Он буквально сдернул меня, недоумевающего, с сиденья и заставил заползти, ногами вперед, в громадный, лежавший на боку глиняный сосуд с широким горлом – вина здесь не было давно, о нем напоминал лишь кислый оттенок у земляного запаха внутри. Я завозился, пытаясь найти точку опоры, а хозяин уже набрасывал большую пыльную мешковину, закрывая горло сосуда и лишая меня света и воздуха.

А дальше потянулись длинные мгновения – вплоть до того, когда в знобко пустой подвал не посыпалась вниз по ступеням целая толпа солдат в кольчатом железе или стеганой коже (запах от их тел на миг заглушил даже неистребимый винный аромат).

Солдаты эти буквально несли вниз на руках Анахиту.

За ними шли, как потерянные, сам Адижер, две служанки его дочери, кто-то еще. Не было никаких сомнений насчет того, что сейчас произойдет. Хотя поверить, что это не шутка и не сон, я отказывался до последнего.

Я чувствовал кислый, резкий запах от вставшего прямо перед моей бочкой солдата – какое счастье, что стоял он спиной, иначе, повернувшись, мог увидеть на расстоянии трех шагов мои глаза за рогожей. Потому что я все-таки отодвинул эту тряпку, освободив себе щелочку для обзора. О том, что от этого легкого движения вся рогожа могла бы сползти к подножию круглой бочки, открыв меня на всеобщее обозрение, я как-то не подумал. Я вообще ни о чем не думал, кроме того, что это уже не пара убийц, это куда страшнее – толпа вооруженных людей, тяжело пыхтящих и почему-то очень злых.

Вдруг в полуподвале стало тихо – говорил на непонятном мне языке народа арабийя небольшой, тонконогий и очень странный человечек, стоявший, как и большинство прочих, ко мне спиной. Единственное, что было ясно, – это он командует всем отрядом.

Кто– то из женщин сказал в ответ слабым потерянным голосом «а-а-а». И тут Адижер, с совершенно серым лицом, сначала сделал шаг вперед и замер, замолчал – пауза становилась нестерпимой, – и вдруг с высоким криком бросился на предводителя, закрыв при этом глаза.

Никогда не забуду влажный хруст меча, входящего в грудную кость: я видел уже немало смертей, но впервые на моих глазах убивали мечом человека. Адижер скрючился, будто бы пытаясь прилечь щекой на лезвие у себя в груди, и упал, только когда звенящий железом солдат отдернул меч обратно.

После этого вся последовавшая сцена прошла как-то до странности статично: не шевелился никто, да и солдаты двигались в основном по команде.

Невысокий человек нетерпеливо махнул рукой, и служанки принялись снимать с Анахиты короткий шарф, куртку, открыв маленькие и мягковатые груди.

Три витка ткани, закрывавшей ее от пояса и ниже, скатали вниз и заставили Анахиту переступить через них; меня поразила густота черных волос на ее лобке, коротковатые и несколько полноватые ноги – сейчас подгибающиеся, с судорожно подрагивающей плотью на внутренней стороне бедер. Служанки сами подвели ее к низкому столу в центре комнаты и, шепча что-то, помогли лечь на него.

Повинуясь команде старшего – маленького человечка, два солдата взялись за ноги Анахиты под коленями, согнули и приподняли их.

Предводитель будет первым, дошло до меня.

Но тут, остановившись прямо перед раздвинутыми ногами Анахиты, этот человек вдруг замер в неподвижности. Видимо, уже все понимали, что происходит – он никак не мог расслабиться, то есть попросту ничего не хотел, и пауза стала совсем неловкой. Но этот человек вышел из положения хорошо. Он обвел взглядом солдат, затем медленно поднял руку, указывая на одного их них. Он отдавал право первого лучшему!

15
{"b":"118","o":1}