ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Самый одинокий человек
Путь журналиста
Не плачь
Прах (сборник)
Сила других. Окружение определяет нас
Темное удовольствие
Выйди из зоны комфорта. Рабочая тетрадь
100 книг по бизнесу, которые надо прочитать
Когда говорит сердце

Повар, понятное дело, не знал ничего, находясь у своих печей. И он в полный голос повторил мои вопросы через весьма обширный двор. На выяснение ушла уйма времени, после чего весь двор уже знал, что на запад едет человек, который кого-то опасается (все-таки каждый должен заниматься своим делом, подумал я, и брату-братово, а мне…).

Тем не менее я выяснил, что эти двое прибыли именно сюда, в этот караван-сарай, сразу после меня накануне вечером. Проснулись, не в пример мне, рано, но долго толклись у общей цистерны с водой, болтая со всеми ни о чем. И как бы чего-то выжидали. А в путь тронулись лишь после меня. Понятно, что радости мне все эти новости не доставили никакой.

И дальше я сделал то, чего сегодня не допустил бы ни в коем случае, – понесся по дороге обратно, на Бухару, таким же галопом. В надежде бурей пронестись мимо этой пары, кто бы они ни были, и примерно в таком же темпе доехать еще к вечеру до цели.

Идея моя была совершенно правильной: скачущего человека кинжалом не убить. Ошибка же состояла в том, что, не встретив эту пару нигде по дороге и решив, что она просто свернула в какое-то село, то есть домой, я совершенно успокоился.

Сегодня, конечно, я обязательно предположил бы, что эти двое могли, справившись с первым приступом паники, сделать более-менее верный вывод – я забыл что-то в комнате, а значит, скоро вернусь. И спокойно ждать меня, лежа на вершине холма так, что с дороги их будет попросту не видно. И только потом, если я долго не буду показываться, начать суетиться.

Но тогда я таких вещей не знал. И, успокоившийся, я добрался на исходе дня до пригородов Бухары. Где, как и в предыдущий день, пришел в плохое настроение от того, что нельзя нормально помыться, а приходится мучиться, не снимая повязки на плече, с тазиками и мокрыми тряпками, обмакиваемыми во взбитое пеной мыло. В итоге я спокойно улегся спать в отличном караван-сарае, где меня никто не мог знать, улегся, все еще чувствуя непривычную для себя слабость.

Утром же произошли и совсем неприятные события.

Наверное, самая умная вещь, которую я в то утро сделал, – взял с собой, выходя из обширного квадратного двора караван-сарая, кошелек, длинный узкий кожаный мешок, который можно было при желании обмотать вокруг пояса. Не знаю, был ли бы я жив сегодня, если бы не эта… даже не предосторожность, а случайность – я, помнится, чуть было не забыл этот кошелек в комнате (сохранением денег обычно занимался кто-то из моих сопровождающих), но вспомнил, что ведь надо будет платить лекарю. Платить за обед я не собирался – или я вовремя вернулся бы на постоялый двор, или меня угостил бы кто-то из наших людей на подворье.

Мои размышления насчет того, стоит ли вламываться вот так просто, в открытую, на собственное подворье, привели к одной простой и хорошей идее: понаблюдать за ним с приличного расстояния и углядеть какое-нибудь одно знакомое по Самарканду лицо, причем так, чтобы это лицо оказалось на отдалении от самого подворья. Потом окликнуть этого человека, и все дальнейшее пошло бы само собой.

Обругав лишний раз брата Аспанака за то, чем мне приходится заниматься по его глупости, я уселся на весеннем солнышке там, где собралось немало караванщиков и прочих торговцев, пивших поутру то, что им было приятнее, – согдийское пиво, шербет народа арабийя или просто воду – и начал посматривать на ворота подворья.

Любоваться прелестями Бухары в это утро я не планировал. Город вообще-то совсем неплох – хотя здесь и нет улиц, мощенных каменными плитами, как в Самарканде; хотя лучшее во всем Бухарском оазисе место – вовсе не сама Бухара, а раскинувшаяся неподалеку, на северо-западе, в пустых Красных песках, Варахша, резиденция бухар-худатов. Правители хорошо украсили свой дом, о вырезанных по штукатурке медальонах с лианами, цветами и животными слагались стихи.

Но и сама Бухара всегда была уютным и каким-то расслабляющим городом. И настолько не похожим на другие, что хотя Бухара и входила издавна в Согд и бухар-худаты вроде бы подчинялись самаркандским ихшидам, но до конца в это никому не верилось.

Наше подворье, что естественно, помещалось близко к дороге, среди множества караван-сараев и складов. Цитадель отсюда не просматривалась; далековато было и до хаотичного, шумного, все еще лишенного зелени рабада – места, где кучей жили люди народа арабийя.

Завоеватели моей страны.

Но они были и здесь, вот прямо здесь, уютно устроившиеся на молитвенных ковриках, которыми славилась Бухара. И заняты были своим любимым делом – расслабленно и блаженно болтали, поминутно трогая друг друга за рукав.

Знают ли они, что наместник их халифа – нашего халифа, должен был бы сказать я вслух, – убит, убит после долгой и неудачной войны с очередным бунтовщиком; что они теперь отрезаны восставшим Мервом от халифского дворца в Дамаске; что впереди или новая война – как будто мало их было в этом раю за тридцать семь лет, – или что-то иное. Неизвестное. Новое государство? Новый Согд – но со столицей в Мерве? Или хаос множества маленьких государств – Самарканд, Бухара, Чач, Фергана, – ждущих нового властителя? Кем он будет? Как раньше, каган Великой Степи, или, может быть, неведомый пока владыка возродившегося Ирана?

В любом случае эти люди с лицами, будто высеченными из темного дерева, должны были быть сейчас встревожены. Но тревоги я не наблюдал. А наблюдал нечто иное – они лениво переговаривались не только между собой, но и с соседями-согдийцами, с теми, кто воевал против них все эти годы. О чем говорили? Не об урожае – копаться в земле люди народа арабийя так и не научились. Война тоже была бы не очень желательной темой. А вот о торговле – пожалуй. Хотя вряд ли о том, как они при первой же возможности прибирают к рукам наши торговые маршруты.

Они никуда не уйдут, в очередной раз подумал я. Потому что больше половины из них родилось уже на моей земле, да еще и многие – от женщин Согда. Они никогда и не видели желтых песков той страны, откуда пришли с войной их отцы. И они останутся здесь навсегда – не убивать же нам их всех до единого.

И я никогда не увижу мой Согд таким, каким знали его отец и дед.

Может быть, и само слово «Согд» исчезнет – когда вместо него каждый в моей стране предпочтет произносить это жуткое созвучие на языке народа арабийя, «Мавараннахр». «То, что за рекой». Забудется и согдийское «дахшт» – пустыня, и то, что шелк в моей стране называют роскошным, вкусным словом «пренак»…

Тут я отвлекся от этих грустных размышлений и даже отставил в сторону чашку с очень неплохим легким зеленоватым вином.

Подворье торгового дома Маниахов в Бухаре – мое подворье – выглядело не так, как следовало.

Больше я ничего определенного сказать не мог, не имея никакой выучки и никакого опыта в делах, которыми занимался брат.

Но что-то было не так, и я мучительно попытался вспомнить, что я, собственно, успел увидеть через эту широкую улицу за время, достаточное для того, чтобы один раз напроситься к хозяину винной лавки в то место, куда мужчины ходят отдельно от женщин. И даже оказаться там рядом с приветливым темнолицым и чернобородым завоевателем.

Что именно было не так? Ну, например, из ворот выехал человек – лица его я почти не помнил, но без малейшего сомнения это был кто-то из наших, – выехал верхом на муле. И поехал к центру города. И что? В руках его были какие-то тюки и свертки, значит, ехал он по обычным нашим делам. Тогда что привлекло мое внимание?

А вот этот, другой всадник, который дежурил зачем-то на улице, у ворот, лениво тронулся следом. Тронулся не скрываясь – наш человек даже обернулся, чтобы удостовериться, что провожатый здесь. А убедившись, молча последовал своей дорогой.

С каких это пор сопровождающие ждут наших торговцев не на самом подворье, а за воротами? То есть ничего странного здесь вроде бы и нет – вот только более нормальным было бы, если бы они выехали вместе.

9
{"b":"118","o":1}