ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Иногда я лгу
Внутренняя инженерия. Путь к радости. Практическое руководство от йога
Революция в голове. Как новые нервные клетки омолаживают мозг
Да, я мать! Секреты активного материнства
Драйв, хайп и кайф
Ключ от Шестимирья
Святой сыск
Я дельфин
Микро
Содержание  
A
A

Карпова стала отговаривать ее, предлагала подождать еще сутки: старший поезда говорил, что завтра должен прийти паровоз и эшелон двинется дальше. Но Нина Николаевна этому «завтра» больше не верила.

– Мир не без добрых людей! А нам дальше ехать нельзя, – сказала она, накрыла мать своим пальто и повернулась к сыну. Он стоял перед ней не по-детски озабоченный. – Ты, Юрочка, оставайся с бабушкой, а я пойду. С вами и тетя Галя будет. Если что случится с бабушкой, то врач в девятом вагоне. Смотри, бабушку одну не оставляй.

– Что я маленький, что ли? – обиделся Юра.

Нина Николаевна рассказала Галине Степановне, что нужно делать, если Аграфене Игнатьевне станет хуже, и, поцеловав сына в лоб, пошла прямиком через лес.

Идя сосновым бором одна, она как-то особенно остро почувствовала свое горе. С мужем и матерью она всегда жила без особых забот и в достатке, была занята только детьми и домом, не знала серьезных трудностей. Сейчас все легло на ее плечи.

В просвете между вековыми стволами виднелось чистое лазурное небо, лес кончался. Выйдя на опушку, Нина Николаевна опустилась на поваленную бурей сосну отдохнуть. «Куда идти? – спрашивала она себя. – К чужим людям, в чужой дом? А чем на жизнь зарабатывать? Работать в колхозе? Ни косить, ни жать, ни за скотиной ходить не умею. Какая же от меня колхозу польза?»

Поваленная сосна, на которой сидела Нина Николаевна, росла когда-то на высоком, покрытом мелким кустарником бугре. Дальше начиналось поле. Женщина смотрела на высоко задранные узловатые корни этой сосны и удивлялась: какой же силы была буря, выворотившая такое могучее и красивое дерево! «Завяли, засохли ее ветки. Не шуметь, не шептаться им больше на ветру… Вот так может быть и с нами! Выдержим ли, устоим ли?..» – подумала она.

Нина Николаевна перевела взгляд на другие деревья. Ведь и они были открыты всем ветрам и грозам, а вот выстояли, выжили, и как красивы они, как крепки! Особенно ее поразила сосна, которая на высоте метров пяти от земли разветвлялась на два прямых и крепких ствола. Видимо, давно, десятки лет назад, в одну из сильных гроз эта сосна лишилась вершины и вместо одного ствола дала два, да каких два ствола!..

Железнова пошла по тропинке, жадно вглядываясь в даль, освещенную утренними лучами. От проснувшейся земли поднимались прозрачные испарения, казалось, воздух струится и мелкая, будто морская, рябь колышется над землей. Молодые сосенки поднимались над маревом, такие же милые, как в родной Белоруссии. Нина Николаевна шла, а марево отступало все дальше и дальше, открывая омшары, поля, луга. И наконец она увидела журавли колодцев и крыши домов.

– Где здесь председатель сельсовета? – спросила Нина Николаевна ребятишек, игравших на дороге в погонялки.

– У нас сельсовета нет!

– У нас председатель колхоза! Сельсовет в Креслено.

– А сам председатель Матвей Захарыч в правлении с районщиком вакуированных на постой назначает! – наперебой кричали ребята.

У крыльца правления колхоза теснились те, кто ушел с поезда еще накануне. Нина Николаевна в нерешительности остановилась позади. К ней подошла загорелая молодая женщина, местная учительница, спросила фамилию.

– Вы говорите, ваша мама ранена и лежит на станции? – переспросила учительница. – Не беспокойтесь! Я сейчас, – и скрылась в гудящей толпе.

Вскоре она выглянула из окна, крикнула: «Железнова!» – и показала рукой на садовую калитку.

Нина Николаевна прошла за изгородь.

На станцию их вез на подводе седой сгорбленный старик. Он сидел впереди на доске, а Нина Николаевна и учительница позади – на кошеле с сеном.

– Так куды ж, Груня, ставят бабоньку-то? – обратился дед Кукан к учительнице.

– Да на этот край, к Назару Русских.

– У Русских им будет хорошо, – дед чмокнул, понукая рыжую кобылу. – Дом пятистенок, да еще новый для старшего отстроили. В новый-то и можно. Только вот сам-то Назар уж больно прижимист, с характером. Да и Пелагея тоже сумрачная.

– Как же ей не быть, дедушка, сумрачной, – заступилась за Пелагею учительница, – пятерых сынов и трех зятьев на войну отправила.

– Оно, конечно, горе большое, но очень уж она бедует, так, поди, и зачахнуть недолго. – И дед, причмокивая, по привычке замахал веревочным кнутом. – Ну! Ну-у! Красавица!..

Кобыла побежала рысцой, а телега так затряслась, что старомодный картуз сполз деду на затылок.

– Да ты, дедушка, потише! – взмолилась Груня. – Так все нутро вытрясешь.

– Что верно, то верно, – дед придержал кобылу, – дорога-то ведь проселок, богом еще сотворенная. Мужицкая рука до нее и не касалась.

Кобыла пошла шагом, тряся головой и отмахиваясь хвостом от назойливых мух и слепней. Кругом было тихо, только поскрипывала, качаясь с боку на бок, рассохшаяся телега, да стучали, ударяясь о выбоины, колеса.

Нина Николаевна вспомнила свои утренние думы, и ей стало как-то стыдно за себя. Все получилось не так, как ей казалось. В словах этого дряхлого, но веселого старика, этой веснушчатой, круглолицей, голубоглазой девушки она ощущала их желание скорее и лучше устроить ее, чтобы она чувствовала себя как дома.

– Вот что, бабонька, – говорил дед, – Пелагея хотя у нас и сумрачная, но добрая. Обживетесь да подружитесь с ней, она и молочком не обидит. Глядишь, и с огорода что-нибудь даст.

…Когда Пелагее Русских сказали, что в их дом ставят семью военного и что в этой семье есть раненая старуха, она сразу засуетилась. Решив, что одной кровати, хотя она и широкая, будет мало, Назар наскоро сколотил топчан. Когда же все было закончено, Пелагея попрыскала новую избу святой водой, внесла образа и повесила их в большой угол.

– Старая небось верует в бога-то, – она перекрестилась и, оставив окна раскрытыми, чтобы изба проветрилась, ушла к себе в старый дом и стала накрывать на стол. – Чтобы жистя была раздольем, надо встретить хлебом и солью, – поучала она самую младшую дочку Стешу, которая возилась у печки с большим самоваром.

– Мамынька, а может, баньку стопить? Чай, ведь с дороги! – крикнула из сеней невестка Марфа.

– Ахти, детушки мои, из головы старой-то совсем вылетело! – разохалась Пелагея. – Сказывали, почти месяц едут, чай, завшивели. Марфушка, голубушка, бросай-ка ты там все, за тебя Стеша справится. Иди, милая, топи баньку.

На дом, окрашенный заходящим солнцем в пурпуровый цвет, уже легли кружевные тени берез, стекла ярко заполыхали закатом, воздух становился прохладным и звучным, когда со стороны прогона наконец послышался скрип телеги.

– Идут! Идут! – закричал Кузьма, младший сын Русских, который уже давно на крыльце караулил появление постояльцев. – Все пешком идут, а бабка на возу едет.

Пелагея с молодухами вышла на крыльцо как раз в то время, когда дед Кукан уже заворачивал к дому.

– Вот и приехали! – сказала Груня.

Аграфена Игнатьевна чуть приподняла голову, взглянула на высокую тесовую крышу, на крыльцо и снова опустилась на сено.

– Матушку-то несите прямо в горницу, в наш дом, пока ваш-то проветрится: чай, взаперти был. – Пелагея засуетилась около телеги. – Я ей и постельку приготовила.

Но Нина Николаевна решила везти мать прямо в больницу.

Пелагея замахала руками:

– Что ты, матушка, надумала! Пусть переночует, а завтра и отвезти можно. Что касаемо лекаря, так его Кузька и сюда доставить может. Зачем старуху зря маять? Как ее величать-то?

– Аграфена Игнатьевна, – ответила Железнова, снимая узлы с телеги.

– Куда ж ты, свет мой, Аграфена Игнатьевна, сейчас поедешь-то? – приглаживая седые волосы больной, приговаривала Пелагея. – Тебе с этой сутолоки отдохнуть надыть. Отдохнешь, чайку попьешь, грудь твою молочком горячим распарим. У нас, в новом доме, хорошо, прибрано, вольготно.

Аграфена Игнатьевна задергала губами, мутные глаза заморгали.

– Спасибо, милая моя, спасибо… – тяжело дыша, сказала она.

– Ну вот и хорошо, – Пелагея вытерла концом платка навернувшиеся слезы и показала молодухам, как снять больную с телеги.

24
{"b":"1184","o":1}