ЛитМир - Электронная Библиотека

Они вместе вышли на палубу, генерал натянул маску: бойцы «Молнии» отчего-то гуртились возле лестницы, оживленно переговаривались. И тут Глеб Головеров доложил, что исчезли все ботинки, припрятанные под ступенью, кто-то украл их самым наглым образом, и теперь больше половины людей остались в одних носках. Докладывал на ухо, чтобы не слышал капитан корабля, требовал разбирательства с командой.

— Нет уж, братец, — сквозь зубы прошептал ему генерал. — Проворонили ботинки — топайте в носочках, как зайчики. Позорище!

Команда корабля была уже выстроена перед мачтой со спущенным флагом. Белая рабочая роба и такие же шапочки делали их похожими на заключенных концлагеря времен Отечественной войны. Разве что ухмыляющиеся физиономии и хитроватые злые глаза никак не вязались с этим обликом. Матросы смотрели, как победители в одних носках покидают корабль, и как бы молча улюлюкали…

Перед строем твердой поступью вышагивал мраморный дог…

Глава 3

В инструкции, полученной на посту ГАИ от Крестинина, в первую очередь сообщалось, что Александр Грязев восстановлен на службе в органах ФСК с сохранением звания и прежнего должностного оклада с учетом инфляции, а также всех видов доплат, связанных с зарубежной командировкой. Там было еще много всего толкового, продуманного, разработанного до деталей, однако это казенное известие, особенно по поводу оклада и инфляции, более всего поразило и возмутило Саню. Он не просился на службу, не писал рапортов, не искал аудиенций с начальством и вообще не собирался служить, вкусив радость и свободу бродяжьей жизни; и его никто не просил, не уговаривал — просто объявили решение, как состоявшийся факт, верно, полагая, что он спит и видит себя сотрудником ФСК. Особенно потрясал цинизм, с которым ему напоминали о чести, совести и патриотизме русского офицера: благодаря этим чувствам, остановившим массовое убийство неповинных людей в Доме Советов, Грязев был уволен «за дискредитацию», теперь же от него требовали проявить их, выполняя долг офицера.

Должно быть, демократическую власть, объявившую безграничную свободу личности, начало сильно припекать, и аргументов, помимо давления на совесть и любовь к Отечеству, не оставалось. За те деньги, которые давали, даже с учетом инфляции и всевозможных доплат, никто бы не пожелал служить на самой грязной службе, которая только есть на земле; служить за идею в условиях, когда ее попросту не существует, поскольку Демократия — это лишь форма жизни общества, — для разумного нормального человека становится бессмысленно; и за царя было не послужить, ибо президент на Руси мог рассматриваться не иначе как временщик, а временщикам служить честному человеку было не принято. Оставался единственный и вечный рычаг — служить Отечеству за совесть. На это и был расчет, им и зажимали вольную душу…

Не один раз, пока ехали по России, Саня Грязев испытывал приступы глухой тоски и желание сбежать при первом удобном случае. Это же настроение оставалось, когда «рафик» катил по территориям мелких кавказских государств — бывших республик, но когда пересекли грузино-турецкую границу неподалеку от курортного городка Сарпи, за спиной будто упал железный занавес. Он сам себе надавил на совесть и душу свою бродяжью зажал: автором инструкции был полковник Сыч — человек, которому доверял сам дед Мазай. Значит, не без его участия Грязева запускали в Турцию обучать чеченских диверсантов искусству, которым когда-то владело спецподразделение «Молния».

В инструкции ему предлагалось самому выбрать линию поведения и специфику характера в общении со своими хозяевами и курсантами. Основные свойства его натуры уже были как бы изначально заложены воздействием психотропных средств, однако Грязеву вовсе не хотелось все время быть добреньким, лениво-бесшабашным и влюбленным. Как только перестали подкачивать психотропиком — а это случилось на территории Грузии, — Саня сразу же решил показать зубы: надо было разрушить у них иллюзию, что он покладистый парень, из которого с помощью женщины и коньяка можно вить веревки. С этой командой лучше быть вечно недовольным, обозленным мужиком, со своенравным — на грани самодурства — характером, въедливым, несносным, тяжелым эгоистом. Пусть они без психотропика ищут к нему подход и сами вырабатывают манеру поведения, пусть привыкают, что иметь наемного специалиста — дело хлопотное, накладное.

Не получив с утра допинга, Грязев молчал несколько часов подряд, затем позвал Алика в салон — тот ехал рядом с водителем — и сказал без всяких предисловий:

— Ну ты и скотина, Алик! Рожу бы тебе набить. Контракт-то я по пьянке подмахнул, а ты воспользовался… Напоил и подсунул!

— В чем дело, Сашенька? — будто бы испугалась законная жена. — Что ты говоришь?..

— А ты молчи, тварь! — огрызнулся Саня. — Не с тобой говорю!

Она умолкла, поглядывая на шефа; тот же оценивал ситуацию и не выдавал чувств.

— Возникли сомнения, друг мой? — ласково спросил благодетель. — Мы сейчас же все обсудим!

— Поздно обсуждать! Дело сделано! — Грязев зло мотнул головой. — А можно было все сделать по-человечески, без подлости. У меня нет уверенности теперь, что вы еще какую-нибудь гадость не подбросите… Запомни, Алик: если вы снова начнете мудрить, этим контрактом можешь сходить подтереться. Только почувствую — сразу же уйду. Ты же понимаешь, за мной углядеть невозможно, а границы меня не держат. Считай, что это дополнительные условия к контракту.

Алик каялся и соглашался на все, и в этой беспредельной готовности уступать Саня почувствовал, что честно играть с ним не будут. На грузино-турецкой границе благодетель распрощался с молодоженами и поехал назад, а за таможней их поджидали другие люди и другой автомобиль. Конвейер переброски «туристов» был отлажен и действовал на высшем уровне сервиса. Гидом теперь оказался веселый сорокалетний отуреченный азербайджанец Бауди, великолепно владеющий русским языком. Он вел машину и с восторгом рассказывал о бывшей армянской земле, где некогда процветала древнейшая цивилизация. Хрестоматийные названия — Аракс, гора Арарат, озеро Ван, река Тигр сбивали с толку, укачивали воображение, и Грязев начинал ощущать себя туристом, богатым, беззаботным путешественником, которому все рады, готовы услужить, вкусно накормить, положить в мягкую постель. Вот так бы однажды проехать по всей земле, посмотреть на мир и успокоиться навсегда, поселившись в маленьком провинциальном городке…

К концу пути от древней цивилизации ничего не осталось, вокруг была жестокая современность — полуразрушенные горные селения и городки вытесненных и изгнанных курдов. Все, от снесенных артиллерией домов до бродячих собак и бесхозного скота, было точь-в-точь похоже на Карабах, война выравнивала временное различие и делала однообразной географию. Учебный диверсионный центр оказался запрятанным в курдских горах и размещался в брошенном селении. Вид разоренного жилья, следы трагедии, горя, пронесшегося здесь как пожар, в один момент избавили Грязева от ощущения беспечности. Он будто проснулся и вновь оказался в «горячей точке»: повсюду мелькали вооруженные люди в камуфляже, разъезжали окрашенные в защитный цвет джипы, слышались команды на незнакомом, непривычном уху языке, усиленные блок-посты с пулеметными гнездами и готовыми к бою орудиями безоткатной артиллерии перекрывали все въезды и выезды. Веселость Бауди тоже будто испарилась, после того как въехали в селение: оказывается, по ночам курдские боевики спускаются с гор и совершают нападения на части турецкой армии, проезжающие автомобили и на полицейские патрули. Но это было еще прелюдией, некоторым неудобством военной обстановки, к которой через несколько дней можно привыкнуть.

Очередная и последняя гадость, заготовленная благодетельным Аликом, заключалась в ином. Только оказавшись в центре «Шамиль», Грязев понял, в какую ловушку попал. Судя по той откровенности и доверию, с которыми его вводили в курс предстоящей работы, он сделал определенный вывод, что подписание контракта, обещания и разговоры — всего лишь игра, способ заманить в этот лагерь, откуда назад уже хода нет. За три ближайших месяца он должен был обучить всем видам диверсионно-разведывательной деятельности группу курсантов из двенадцати человек, причем ориентированную только на Россию. Руководство центра интересовали военные и гражданские объекты, связанные с ядерным производством, химические заводы, электростанции, водозаборы, объекты теле- и радиокоммуникаций, — одним словом, все, что может в короткий срок парализовать страну. Ему открывали слишком большие секреты, замыслы крупнейших террористических актов, чтобы после этого отпускать живым. Даже одно увиденное им лицо курсанта, узнанное имя становилось смертным приговором либо другим, бессрочным, контрактом, по которому бы пришлось служить всю жизнь. А их было двенадцать, и ни одного чеченца! Пять человек — хохлы с Западной Украины, недоученные студенты Львовского университета, три эстонца — бывшие лейтенанты Советской Армии, двое русских из Прибалтики, один крымский татарин и один молдованин. Этот интернациональный подбор означал, что диверсанты готовятся не на сегодняшний и даже не на завтрашний день; легко вписавшись в российскую жизнь, они, по всей вероятности, осядут где-то поблизости от объектов диверсий и станут служить миной замедленного действия, сработают по сигналу в нужный момент. Их специальное назначение подчеркивалось еще и тем, что все остальные курсанты — всего около сотни — были из мусульман — чеченцев, турок, иранцев, пакистанцев и абхазцев. Из них тоже делали диверсантов, но другого типа — смертников, о чем говорили зеленые повязки на головах. Это был не просто сырой материал, большинство успели повоевать в Афганистане с той или другой стороны, в Абхазии, в Карабахе и Приднестровье, все до одного проходили срочную службу в армиях своих стран, и кроме того, около двух десятков закончили офицерские училища либо военные кафедры в институтах. В центре «Шамиль» они были уже более года, изучали оружие, пиротехнику, средства связи, виды рукопашной борьбы — короче, находились в состоянии полуфабриката.

58
{"b":"1195","o":1}