ЛитМир - Электронная Библиотека

Бурцев так же осторожно извлек из кулачка грамотку и попросил фотографа сделать еще один крупный план. На зеленоватой бумажке поверх печатного текста молитвы ярким желтым фломастером была начертана какая-то надпись, сделанная совершенно непонятными знаками. Причем было впечатление, что писавший и сам не понимал смысла и назначения этих букв, а скорее всего, перерисовал довольно длинную строку, как это делают дети, осваивающие письмо.

Он неплохо знал немецкий, кое-как понимал английский и, естественно, не владел большими познаниями в области графических знаков, шифров и символов, так что из всего текста прочитал лишь несколько греческих букв. Остальное выглядело как филькина грамота, однако чем-то неприятным отдавало от нее, будто держал в руках нечто грязное и мерзкое. И не потому, что эта бумажка была взята из гроба, из желто-восковых тощих рук мертвеца, эти руки-то как раз не вызывали отрицательных эмоций. Трудно было сказать с налета, кто оставил эту надпись и в какое время. Но самое главное – с какой целью, для кого? Как молитву, в виде символа или с расчетом на последующую эксгумацию и следствие?

От этих мыслей отвлек замерзший и посиневший от холода начальник местного уголовного розыска.

– Интересно, голову взяли и не ограбили, – недовольно пробурчал он над ухом, незаметно для Бурцева перебравшись к краю ямы. – Я такого еще не встречал.

– Я тоже, – обронил Сергей, убирая грамотку в пакет. – Ничего больше не трогать. Гроб закрыть, опечатать и в холодильник морга под замок. Выставить охрану.

– Понял. – Начальник махнул рукой милиционерам, стоящим у машины. – А могилу что, так и оставить?

– Могилу зарыть, поставить надгробие. Все как положено, чтобы не привлекать внимания. Распорядись.

Он отошел наконец от ямы и сразу же почувствовал облегчение. Кладбище было при действующей церкви, никогда не закрывавшейся, и, судя по тесноте, хоронили здесь редко, в исключительных случаях – в основном близких родственников давно усопших и у самых стен храма – преставившихся священников. Черно-мраморные старинные надгробия-часовенки высились среди толстенных стволов таких же старых лип, на вершинах которых ближе к вечеру рассаживалось крикливое воронье.

Белый храм стоял поодаль, и его зеленоватые купола напоминали изумруды…

Теперь каждый храм напоминал Бурцеву, как ни странно, жену Наденьку, поскольку перед самым отъездом в эту командировку она целый вечер уговаривала его пойти в церковь и обвенчаться, мол, теперь позволили это делать и никаких препятствий либо вопросов на службе не будет. И приводила примеры, называла какие-то имена знакомых супружеских пар, которые, будучи в партии и на ответственных государственных постах, в открытую совершили обряд венчания и теперь живут в мире и согласии, лучше прежнего.

А их действительно в последнее время мир никак не брал, поскольку Наденька стала его начальницей и скоро получила свое прозвище – Фемида. И, устав от уговоров, попыталась свести его в церковь чуть ли не в приказном порядке. В результате они рассорились, и Сергей с удовольствием уехал в эту командировку, кстати выправленную опять же по воле жены.

Интересно, что это такое – венчание? Обряд или все-таки есть таинство, если подруги Наденьки живут в согласии и мире?

Если бы не храм и не этот древний парк, кладбище давно бы снесли, поскольку город плотно зажимал его с трех сторон и теснил к реке.

Значит, все-таки он что-то спасает?..

Пока начальник местной уголовки выполнял распоряжения, Бурцев бродил по тесным проходам между оградок и читал надписи – в основном покоились здесь купцы, почетные граждане города, статские советники, коллежские асессоры и прочие чиновники. Словом, провинциальная знать… Конец двадцатого века был отмечен буквально несколькими могилами, последняя годичной давности. А вот военные годы – довольно густо, причем могилы стояли шпалерами, с одинаковыми стальными тумбами, увенчанными звездами: в городке был госпиталь для раненых.

С чего это вдруг похоронили здесь этого старичка? Причем под старинным надгробием, а значит, и под чужим именем. На лицевой стороне значилось: «Здесь покоится прахъ Харламова Алексея Никифоровича. Родился 30 июля 1904 года, умер 2 марта 1917 года. Жизни было 12 лет, 7 месяцев и 2 дня».

На обратной стороне, в мраморном картуше, была не совсем понятная эпитафия: «Пчела, познавши Матку, вскормила Матку из пчелы».

Подобных неясных эпитафий на старых камнях тут было предостаточно, но чаще всего они вещали библейские истины или это были строчки каких-то стихов.

То, что странная могила разрыта на девятый день после похорон, обнаружили случайно. Находилась она в глубине кладбища, в неприметном и в зимнее время почти непроходимом из-за снега месте, в общем, не на глазах. Священник из этой церкви, отец Владимир, довольно молодой человек, заметил свежие следы между оград и пошел посмотреть, не подростки ли это снова забрались на кладбище – а такое случалось нередко, – но, к своему изумлению, увидел старосту прихода Елизарова, который торопливо закапывал разрытую могилу. Дело было после вечерней службы, где-то в одиннадцатом часу вечера, и священник откровенно испугался, закричал, чем и спугнул старосту. Елизаров побежал и скрылся за кладбищенской оградой. Тогда отец Владимир, прочитав молитвы и укрепившись духом, позвонил настоятелю храма, который велел ничего не предпринимать до утра и остаться в церкви.

Наутро настоятель сам обследовал могилу и увидел гроб, лишь слегка забросанный песком и снегом. Неслыханно – гробов пока еще не выкапывали, хотя не раз ломали и воровали старинные надгробия, к тому же замешан тут был староста. Чтобы не выносить сора из избы, настоятель послал за ним на квартиру – староста жил одиноко в маленькой коммуналке, – но выяснилось, что Елизаров не ночевал дома и никто из соседей его не видел. И все-таки решено было не поднимать шума, могилу зарыть, для чего настоятель пригласил знакомых могильщиков, пообещав заплатить за работу: самим священнослужителям делать это строго запрещено, а просить прихожан – станет известно всему городу. Настоятель опасался, что слухи обострят интерес вынужденных бездельников к старым богатым захоронениям и с весной начнутся повальные раскопки.

Старый купеческий город Зубцовск умирал от нищеты, безработицы и беспросветности будущего. Единственное место окормления – оборонный завод, выпускавший узлы и агрегаты к боевым самолетам, сначала переориентировался на изготовление бытовой техники, а потом и вовсе вылетел в трубу…

Настоятель храма тоже не знал, кого и когда погребли под этим камнем, считая могилу старой, однако когда могильщики стали поправлять гроб – стоял косо, сваливаясь набок, – обнаружилось, что он совсем новенький. К тому же оказался незаколоченным, и от неосторожного движения с него свалилась крышка.

Только тут обнаружилось, что у покойника нет головы…

Прибывшие на кладбище следователь и судмедэксперт осмотрели тело покойного, заметили странный, «хирургический» способ отсекновения головы и, ничего более не трогая, выставили круглосуточную негласную охрану, напоминавшую засаду. Кроме всего, выяснилось, что, по всем данным, этой могилы здесь никогда не было, никто не давал разрешения на похороны и никто не видел, как хоронили. Естественно, сообщили в Генеральную прокуратуру: происшествие было редкостным даже для наших беспредельных дней.

К моменту приезда старшего следователя по особо важным делам Бурцева в засаду на кладбище никто не попался, зато местная уголовка, по оперативным данным, разыскала и задержала старосту прихода Елизарова. Этого гробокопателя обнаружили в обжиговой печи недавно заброшенного кирпичного завода. Староста все это время простоял на коленях в молитвах, упершись лбом в каменную стену, как великий грешник. У него были обморожены руки и ноги, помутился рассудок, так что отправили задержанного в тюремную больницу. Там он кое-как пришел в себя, однако, кроме молитв и раскаяний, ничего произнести не мог. Головы покойного при нем обнаружено не было. И тщательный обыск печи, а также прилегающей территории – весь снег перекопали в округе – ничего не дал.

19
{"b":"1196","o":1}