ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Для скандинавской мифологии — в том виде, в каком она дошла до наших дней, — характерно одновременное бытование в двух «измерениях». Первое — то самое существование вне времени, «здесь» и «сейчас», в круге вечного возвращения, как назвал этот мифологический принцип Мирча Элиаде: «Все повторяется до бесконечности и на самом деле под солнцем не случается ничего нового. Но это повторение… придает событиям реальность». Второе «измерение», напротив, наполнено временем; это внутреннее время мифологической системы, определяющее и описывающее ее возникновение, развитие — и гибель; вся мифология скандинавов, все действия богов и героев подчинены единому, разворачивающемуся во внутреннем мифологическом времени эсхатологическому сюжету о гибели мироздания в языках пламени (или, по другой версии мифа, во вселенской стуже). И эта «предустановленная эсхатологичность» проводит четкую разграничительную черту между скандинавской мифологией и другими индоевропейскими мифологическими системами. Эта «мифическая идеология» уникальна, и вряд ли будет преувеличением сказать, что в ней в полной мере отразилось мироощущение жителей европейской периферии, обитателей сурового Севера, где природа «грандиозна, как в первый день творения» (М. И. Стеблин-Каменский), где отсутствует даже погода в привычном понимании: «Погода здесь — не состояние атмосферы, а события, непредсказуемо и по несколько раз на дню меняющие картину земли и неба. Уцелеть… и дать начало новому народу можно было, только одушевив стихийную жизнь этой земли культурой» (Смирницкая).

Это мироощущение замечательно уловил Иван Бунин:

Он на запад глядит — солнце к морю спускается,
Светит по морю красным огнем.
Он застыл на скале — ветхий плащ развевается
От холодного ветра на нем.
Опираясь на меч, он глядит на багровую
Чешую беспредельных зыбей.
Но не видит он волн — только думу суровую
Означают изгибы бровей.
Древен мир. Он древней. Плащ Одина как вретище.
Ржа веков — на железном мече…
Черный ворон Хугин, скорбной памяти детище,
У него на плече.

Как уже упоминалось, основные сведения по скандинавской мифологии сохранились в записях XIII века — стихотворной «Старшей Эдде», содержащей песни о богах и героях, и прозаической «Младшей Эдде», учебнике скальдического искусства, составленном знаменитым исландцем Снорри Стурлусоном. Отдельные мифы реконструируются по позднейшим сагам — например по «Саге о Вельсунгах» или по «Саге об Инглингах». Мифологические мотивы обыгрываются и в поэзии скальдов — прежде всего в так называемых «кеннингах», то есть скальдических метафорах, часто содержащих аллюзии и отсылки к эпизодам мифов. «Рационализированные», сведенные с небес на землю мифы приводит в своем сочинении «О деяниях датчан» датский хронист Саксон Грамматик.

Христианизация Скандинавии привела, в том числе, и к забвению мифов, записи которых прозябали невостребованными в монастырских библиотеках, — мифов, но не веры, бытовавшей в сельской глубинке на протяжении столетий, несмотря на все усилия христианских священников. Лишь с началом «ученого ренессанса» в северной Европе, пришедшегося на XVI–XVII вв., мифы скандинавов были открыты заново и вернулись в европейский культурный контекст. Романтическое движение с его неиссякаемым интересом ко всему «народному» превратило мифы из предмета изучения филологов в достояние широкой публики. «Как и во многих других областях духовной жизни, в изучении мифа романтизм открыл новую страницу. И как во многих других областях, в изучении мифа до сих пор разрабатывается многое из того, что начали разрабатывать романтики. Сущность романтического открытия мифа заключалась в том, что несостоятельность всех старых толкований мифов вдруг стала очевидной. Мифы были осознаны как Правда (с большой буквы) и как создание Народа (тоже с большой буквы) и в силу этого стали объектом восхищения и поклонения».

Что касается мифологии «континентальных» германцев, отрывочные сведения о ней содержатся в трудах Цезаря, Тацита, «Истории гетов» Иордана, «Войне с вандалами» Прокопия Кесарийского, «Истории саксов» Видукинда Корвейского, «Истории лангобардов» Павла Диакона, «Церковной истории народа англов» Беды Достопочтенного, хрониках Григория Турского и Фредегара, у Саксона Грамматика и Адама Бременского. В начале XIX столетия выдающийся немецкий ученый Якоб Гримм собрал все известные к тому времени сведения о германской мифологии и фольклоре в грандиозной как по объему, так и по широте охвата материала книге «Тевтонская мифология» — неоценимом источнике информации по истории и культуре германских народов.

Век двадцатый стал эпохой подлинного возрождения германо-скандинавской мифологии — как культурного, так и практического. Новое язычество, буквально захлестнувшее Европу и Северную Америку, «восстановило в правах» древнюю веру, придав ей официальный статус (тут можно вспомнить и «нордический культ» нацистов, и более поздние события культурной и религиозной жизни североевропейских стран) а в художественной литературе сложилось целое направление, получившее название «нордической фэнтези» и опирающееся на сюжеты мифологии германцев и скандинавов (аналогичная ситуация наблюдается и с мифологией кельтской). Иными словами, германо-скандинавские мифы вновь обрели «плоть и кровь» и продолжают бытовать в современном мире.

Всякая мифология, и германо-скандинавская в том числе, содержит своего рода архетипический сюжет, суть которого составляет преобразование хаоса, то есть состояния первозданной неупорядоченности, в организованный космос. Как писал Е. М. Мелетинский, «в мифах о хаосе этот смысл и пафос проявляются наглядно… посредством адекватной мифологической темы».

Наиболее известным мифом о преобразовании изначального хаоса в космический порядок является, без сомнения, миф библейский, согласно которому Дух Божий своим присутствием в мировой бездне сотворил небо и землю и разогнал «тьму над бездною». Схожие представления находим в мифологии Шумера и Аккада (первичный океан Апсу, воплощение «исконной» стихии, олицетворяющий хаос, и его супруга Тиамат гибнут в сражении с богом Мардуком; последний создает из тела Тиамат небо и землю) и в ведической мифологии Древней Индии (по «Ригведе», в начале времен «не было ни сущего, ни несущего… не было ни воздушного пространства, ни неба над ним… не было ни смерти, ни бессмертия, не было разницы между днем и ночью…»; затем разлились воды Мирового океана, и из них возникла Земля — или мировое яйцо, породившее небо, землю и бога-демиурга), а также и в других мифологических системах.

Скандинавская космогония[96] возводит начало мироздания к мировой бездне Гинунгагап, в которой скапливался иней от взаимодействия студеных брызг потока Хвергельмир (или Эливагар) и огненных искр, летевших из Муспелля — области вечного пламени. Чем больше искр попадало в Гинунгагап, тем быстрее таял иней, и в процессе таяния из него возникло первое живое существо — инеистый великан Имир. «Старшая Эдда» гласит:

В начале не было
(был только Имир)
ни берега моря,
ни волн студеных,
ни тверди снизу,
ни неба сверху,
ни трав зеленых —
только бездна зевала.[97]

Вместе с Имиром из бездны Гинунгагап возникла космическая корова Аудумла: она вскормила Имира своим молоком, а сама питалась тем, что лизала соленые камни, покрытые инеем. Впоследствии из этих камней возник предок богов Бури.

вернуться

96

Собственно германской версии миротворения не сохранилось, но можно предположить, что она в принципе соответствовала скандинавской, отличаясь от нее, вероятно, лишь именами действующих лиц.

вернуться

97

«Прорицание вельвы». Здесь и далее, за исключением особо оговоренных случаев, цитаты из «Старшей Эдды» приводятся в переводе В. Г. Тихомирова.

83
{"b":"121127","o":1}