ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Ого, какой арсенал! — с усмешкой проговорил Юсупов. — Благодарю вас, теперь вы можете повернуться. Как поживаете, дорогой Станислав... ах, mille pardonnez, дорогой Фелек?..

— Я тебя убью, — угрюмо ответил Дзержинский.

— Ну-ну, друг мой, не горячитесь. Вспомните о фотографиях. Негатив я давно отдал одному репортеру из «Times»; он опубликует снимки, ежели я в назначенное время не свяжусь с ним.

— Чего вам нужно?

— Видите ли, тезка, — нахально отвечал молодой князь, — я в Париже малость поиздержался... Сами понимаете: жена — красавица, да и сам я привык жить на широкую ногу. Вы скоммуниздили почти все мое имущество: теперь будьте любезны вернуть мне хотя бы тысяч на сто золотишка и всяких там драгоценностей.

— Как вы проникли в Россию?!

— А вот это вас, Фелек, душенька, совершенно не касается.

— Часть ваших ценностей хранится в подвалах вашего же дворца... вашего бывшего дворца, — сказал Дзержинский. — Ключи не у меня, а у товарища Зиновьева. Он с ними не расстается.

Он говорил правду: Зиновьев всегда был с ног до головы увешан ключами — ему нравилось, как они позвякивают при ходьбе и разных других движениях. Произнося эти слова, Дзержинский опустил глаза, чтоб Юсупов не заметил их злобного блеска: он уже соображал, как вдвоем с Зиновьевым будет в подвале тянуть жилы из князя до тех пор, пока тот не расскажет, какому именно английскому газетчику отдал негативы. Дыба, клещи, лязг раскаленного железа, шипение горящей плоти...

— Наслышан, наслышан о товарище Зиновьеве! — сказал Юсупов. — Гришка Второй — так, кажется, прозвали его в народе? Бедный мой Петербург — то ль он собирает всякую мразь, то ли сам, своими испарениями, ее производит... Гришка Кровавый... Я тут со скуки, пока сидел в подворотне, вас дожидаючись, стишок об нем сочинил — хотите послушать?

— Не хочу.

— Нет уж, вы все-таки послушайте...

И Юуспов, продолжая нагло во весь рот улыбаться, прочитал свой стишок — Гришка Зиновьев там сравнивался с Гришкой Распутиным — препохабнейший пасквиль, и такой злобный, какого Феликсу Эдмундовичу слышать еще не приходилось, хотя подобного рода стишки о Зиновьеве ходили по всему Питеру.

— Грубо и вульгарно, — сказал Дзержинский: окончательно убедившись, что шантажист не собирается его сразу убивать, он воспрял духом. — Не ожидал от вас, князь...

— Каков предмет, такова и поэзия...

— Так что же — проводить вас в Смольный?

— Нет, друг мой, извините: нужно быть круглым болваном, чтобы не понять ваших намерений... Позвоните по телефону и вызовите г-на Зиновьева сюда.

— Вы возьмете у него ключи, а потом убьете нас обоих!

— Вряд ли, — подумав, отвечал Юсупов. — Поймите, Фелек, я не гожусь на роль идеального героя, и корчить из себя идейного врага советской власти не собираюсь... Мне нужны деньги — вот и все. Тогда, в шестнадцатом, я был моложе и лучше: полагал, что убийством одной скотины можно что-то исправить. Теперь поумнел. Ну, убью я вас — а завтра на ваше место сядет другая сволочь... Вы, по крайней мере, человек почти моего круга: руки моете перед едой и говорите по-французски. Да что скрывать, вы всегда мне нравились: никто так не умеет носить дамского платья; мне до вас далеко, не говоря уж о бедняге Керенском...

— Довольно пустой болтовни! — вспыхнул Дзержинский.

— Хорошо, хорошо, не сердитесь. Так что насчет моей маленькой просьбы? — И Юсупов выразительно качнул револьвером в сторону телефонного аппарата.

«Я разрежу тебя на куски и сердце твое скормлю собакам, — подумал Дзержинский. — О, только бы Зиновьев был на ногах и в более-менее здравом рассудке!» Всевышний услышал его молитву: после томительно долгого ожидания в трубке раздался заспанный голосок питерского градоначальника.

— Григорий Евсеевич, будьте добры сейчас приехать ко мне, — сказал Дзержинский. — Со мной здесь один товарищ, старый политкаторжанин. Вы уж подготовьтесь к встрече...

Зиновьев обрадованно замычал в ответ. «Старый политкаторжанин» было принятое меж ними кодовое словечко, обозначавшее жертву, предназначенную для пыток с последущим списанием в расход, и одного этого слова достаточно было, чтобы понять, каким образом нужно подготовиться к встрече и какого рода предметы взять с собою. Однако он был удивлен тем, что Дзержинский зовет его на квартиру: обычно подобные мероприятия проводились в специально оборудованном подвальчике Смольного, где стены были увешаны железными крючьями, цепями, клещами и всякими шипастыми штуковинами, о предназначении которых человек непосвященный мог только гадать, а в углу круглосуточно пылал огонь.

— Приезжайте, приезжайте! — настаивал Дзержинский. — Обещаю, что вы останетесь довольны. — Повесив трубку на рычаг, он обернулся к Юсупову и сказал, что питерский градоначальник будет с минуты на минуту.

— Я, с вашего позволения, позаимствую из вашего гардероба какую-нибудь человеческую одежду и обувь, — сказал Юсупов, — мне бы не хотелось произвести на товарища Зиновьева дурное впечатление... У вас нога такая же маленькая, как у меня, я еще тогда это заметил... да-да, вот эти красивые сапоги мне подойдут. А, знаете, в этой вашей моде на кожаные куртки определенно что-то есть...

Дзержинский молча, под дулом револьвера снял сапоги и куртку. (Благодарение Господу, на исподнее и брюки шантажист не покушался.) Утешая себя, он уже обдумывал программу допроса с пристрастием, как гурман обдумывает меню званого обеда. «Этот негодяй думает, что я у него в руках, и не боится; но он не знает, как мы умеем допрашивать... Конечно, сперва он попытается юлить, всячески вводить меня в заблуждение — но не на того напал... Если надо — буду и месяц, и год держать его на цепи, каждый день отрезая от него по кусочку, пока он не согласится вызвать своего репортера с негативами в какое-нибудь такое место, где я смогу его схватить...»

Никогда, ни к одному человеку в мире он не чувствовал такой ненависти. Но он умел из всякой неприятности извлекать для себя пользу: уже несколько лет он обучался фотографическому искусству и надеялся дожить до тех времен, когда фотографический аппарат сделается размерами с мыльницу и им можно будет снимать тайно: ах, какую власть приобретет он тогда над своими товарищами! Шантаж — великая сила...

— Вы бы, князь, опустили револьвер, — сказал он вкрадчиво, — рука устанет... — «Ах, если б негодяй попытался меня связать! Одной рукою он бы не управился; я ударил бы его локтем в живот и обезоружил... Но он, похоже, это понимает... Жаль!»

— Ничего, не устанет. Я спортсмен. «Самодовольный глупец воображает, что легко

справится с нами обоими, — подумал Дзержинский, — и напрасно... Он знает о Зиновьеве лишь то, что болтают все: дебелая купчиха, кастрированный боров, еле таскающий брюхо; все это, конечно, так и есть, но в юности Гришка был заядлым охотником — они с Лениным всех ворон в Париже перебили! — и до сих пор не расстается с маузером и не упускает случая потренироваться... Иной раз он даже ловчей меня попадал жертве в назначенное место... Только б он сразу с порога его не пристрелил!»

Через некоторое время послышался шум мотора; Юсупов, выглянув в окно и увидев, как рыхлая туша питерского градоначальника вываливается из автомобиля, приказал Дзержинскому снова заложить руки за голову и встать в углу комнаты; он не спускал его с прицела. (Входную дверь он предусмотрительно отпер заранее.) Слышно было, как пыхтит Зиновьев, взбираясь по крутой лесенке. Потом он толкнул дверь, шумно протопал через прихожую и остановился на пороге, отдуваясь и сопя. В пухлой наманикюренной ручке он держал маузер, на шее у него болтались две пары наручных кандалов, сапоги скрипели, карманы галифе топырились от металлических инструментов. Иссиня-бледное, жабье лицо его лоснилось, изрядно поредевшие кудреватые волосы стояли торчком, заплывшие жиром глазки в немом изумлении шарили по комнате...

— Григорий Евсеевич, этот человек — английский шпион, — ровным голосом проговорил Дзержинский. — Прострелите ему коленную чашечку. Не бойтесь: он не может одновременно держать на мушке нас обоих; если даже он выстрелит в вас — я успею броситься на него и отнять оружие.

111
{"b":"121131","o":1}