ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Чорт его знает. Народу нравится, — пожал плечами Глеб Максимилианович.

— А после пятой, — самозабвенно продолжал Ленин, — неплохо и бабецкого за попецкого! Так сказать, Машку за ляжку! Я не знаю, как вы, товарищи, но я предпочитаю мясистость. Мясистость! В свое время, товарищи, у меня была одна такая, что я, товарищи, просто еле уносил ноги! Особенно, бывало, когда она сверху...

— Крой угнетателей! — заверещал молодой солдатик.

— Еще! Еще, Ильич! — гулко требовали балтийцы.

Ленин принялся рассказывать такое, что курсистки испуганно захихикали и избегали смотреть друг на друга. Остановить его было уже нельзя. Инесса комкала платок. Лицо Крупской было непроницаемо.

— Грудь! — кричал Ленин. — Первое дело грудь! Я знаю, что сейчас идет дурная мода на худобу. С презрением отвергаем, товарищи! И еще я люблю...

Он перечислил, что именно он любит, и восторженная толпа подхватила его на руки. Кувыркаясь над толпой, Ленин пытался еще что-то говорить, но рев солдатской массы заглушал его картавый говорок. Женщины с визгом устремились следом.

— Куда они его тащат? — спросил Богданов.

— Понятия не имею, — сухо ответил Дзержинский. — Вероятно, ужинать. Пойдемте и мы попьем чайку, товарищи.

— Ильич, вы делаете успехи, — сказал Дзержинский. Лицо его было довольно кислое. — Вы — прирожденный трибун...

— Да, зажигаю помаленьку, — скромно, но гордо ответил Ленин.

Популярность его росла как снежный ком; ни один митинг, ни одна вечеринка в Петрограде уж без него не обходились. Он был нарасхват; он сорвал голос, охрип, но чувствовал себя счастливым. Среди революционных ораторов ему не было равных: в самом деле, разве мог с ним сравниться, к примеру, Анатоль Луначарский со своей зеленой гвоздичкой и бестолковыми стишками или даже милый Глебушка Кржижановский, всякую речь сводивший на объяснение того, что такое электрический ток? Лишь один достойный соперник был у него — Шурочка Коллонтай; но тут следовало сделать скидку на то, что, выступая перед солдатами и матросами, Владимир Ильич не раздевался, во всяком случае, до такой степени, а извиваться вкруг шеста ему не позволяла комплекция. Ходили еще, правда, средь народа слухи о том, что есть такой Троцкий — дюжий детина с огненным взором, одной левою рукой гнущий подковы и умеющий произносить речи стоя на голове; но Владимир Ильич лишь досадливо пожимал плечами, когда толпа умоляла его продемонстрировать подобные трюки: он не желал соревноваться с химерой.

Поглощенный успехом, он даже не замечал, что Железный завидует и ревнует, и был настроен по отношению к нему вполне дружелюбно: ему с каждым хотелось поделиться своим счастьем. Он приветливо улыбнулся Дзержинскому и пододвинул к нему плетеную корзиночку с булками, предложив угощаться.

— Благодарю, — сказал Дзержинский, но булки не взял.

Они встретились в чайной гостиной Матильды Кшесинской, чей особняк был приспособлен под штаб-квартиру большевицкой партии. Феликса Эдмундовича бесконечно раздражало то обстоятельство, что этой прекрасной и удобной штаб-квартирой они были всецело обязаны Ленину: когда сам Дзержинский явился к своей бывшей агентэссе (Матильда уже года три как не работала на него, отговариваясь занятостью) и потребовал предоставить особняк для совещаний и заседаний, балерина в ответ разразилась тирадой злобных польских ругательств: однако стоило появиться рыжему болвану и, умильно улыбаясь, похлопать ее по плечу и назвать Малечкой и милочкой, как та вмиг растаяла и согласилась, чтобы «Володя и его друзья» немножко пожили в ее доме, взяв, впрочем, с Ленина обещание проследить за тем, чтоб «друзья» не плевали на пол и не тыкали окурки в цветочные горшки; и теперь рыжий вел себя здесь как хозяин,

— Да вы не стесняйтесь, Эдмундович, кушайте!

«Ежели плебсу пришлись по душе гастрономические изыскания и пошлые анекдотцы этого болвана — грех не использовать это», — подумал Дзержинский. Он отщипнул от булки маленький кусочек и, кроша его в пальцах, медленно проговорил:

— Что ж, продолжайте в том же духе. Мы должны взбудоражить общественность, как можно скорее свалить Временное правительство и взять власть в свои руки. Я намерен осуществить переворот и захватить Зимний нынче летом.

— Так-таки переворот? — спросил Ленин. Он все-таки предпочел бы взойти на трон мирно, да и жена, попавшая под влияние Каменева с Зиновьевым, ему все уши дома прожужжала своими «парламентскими методами ведения борьбы». — Вы полагаете, батенька, что Керенский не согласится взять нас в свое правительство?

— Только переворот, — твердо ответил Феликс Эдмундович. У него были свои планы относительно того, как поступить с негодяем Керенским.

— Ну хорошо, а что потом?

— Вы же знаете нашу Программу. Диктатура пролетариата, всеобщее счастие...

— И как вы себе представляете всеобщее счастие? — поинтересовался Ленин.

— Счастие народа в дисциплине, порядке и беспрекословном подчинении, — твердо ответил Дзержинский, — а счастие правителя в том, чтобы этим чаяниям народа соответствовать... Вы согласны со мной?

Владимир Ильич, которому всеобщее счастие рисовалось в виде огромной, круглосуточно действующей биржи, сверкающих кинозалов, рулетки, фейерверка и бесплатных пряников, почел за лучшее молча киснуть. «Прохвост никогда не проговорится, зачем ему нужна революция, — думал он, — напрасно стараюсь... Ну да ничего, как только мы возьмем Зимний — я заполучу волшебное кольцо, объявлю себя императором и буду делать все, что захочу! Вот этакие булки — ежедневно, и с маслом! М-да... Хорошо, я буду царствовать, а потом? Наследника-то у меня нет. Развестись с Надей — можно, да на ком жениться? Инесса уж тоже не молоденькая. Наложницу взять, конечно, придется... Наследник, наследник... — Он с легкой грустью подумал о племяннике. — Бедный парнишка — ни побегать, ни поиграть...» А ведь именно этому мальчугану он был обязан тем, что знал теперь местонахождение волшебного кольца...

«Алешке теперь тринадцать лет... А здоровье его, говорят, все так же скверно. И гнида Распутин ни черта не помогал, а только голову дурил Алисе... Как взойду на престол — первым указом велю их из-под ареста выпустить... А куда их девать дальше? Видеть этих дураков при дворе я не желаю. Алиса опять пойдет интриговать... Нет, я их отошлю. Но, конечно, не в Сибирь — чай, родная кровь! — а куда-нибудь в Европу или лучше в Австралию. Да пусть едут куда хотят. А Алешку я бы при себе оставил. Хотя он, конечно, не захочет разлуки с отцом и матерью... Ну да как-нибудь устроимся. Не обижу. Вот только самому бы в тюрьму не угодить!»

— О чем вы задумались, Ильич? — осведомился Дзержинский с кошачьей вкрадчивостью.

— О диктатуре пролетариата, — сказал Ленин, моргая простодушно.

4

Июльская попытка переворота с треском провалилась. Виноват в этом был исключительно Дзержинский, который слишком рано приказал выдать солдатам и матросам кокаин; в результате толпы ошалевших и забалдевших людей неорганизованно слонялись по улицам Петрограда и беспорядочно стреляли в воздух; повсюду народ грабил магазины и винные склады. Временное правительство ввело войска с фронта, те тоже захотели кокаину, и началась потасовка.

Основной неуспех восстания, конечно же, списали на Троцкого. Но в общем все было скверно. Газеты осыпали большевизанов бранью и насмешками. 7 июля был издан правительственный приказ об аресте Ленина и многих его товарищей. Но о том, кто в действительности учинил все это бесстыдство, как обычно, не было упомянуто ни словом: Феликс Эдмундович всегда умел уходить от ответственности.

— Что, Гриша, пойдем на суд? — храбрился Владимир Ильич. На душе у него было прескверно. Он не думал, что все будет так безобразно... «Может, ну ее к чорту, эту монархию? Я в этой Европе совершенно забыл, что такое Россия. Никакого порядка, и злые все какие-то... Может, в Европе революцийку забабахать? Там бы у меня получилось!» Он с тоской вспомнил о «1-м Интернационале». В России такой фортель, конечно, не прошел бы. Здешние, в отличие от европейцев, ничему не верили — впрочем, и опыт у них был соответствующий...

76
{"b":"121131","o":1}