ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Мочь-то можем, — подал голос Богданов, — однако, Ильич, вы главный оратор партии. Если придется говорить с солдатами, никто, кроме вас, их не заболтает... Не Кобу же выставлять против штыков!

— Ну я приеду, приеду! — поморщился Ленин. — Только не сейчас!

Ему до смерти не хотелось ехать в Смольный со всей этой компанией. Забаррикадироваться на подпольной квартире было бы, конечно, верней. Сейчас они выйдут на улицу, попадутся первому же патрулю—и прощай, наследник российского престола...

Призрак Троцкого был ни при чем. По телефону звонил и разговаривал измененным голосом Феликс Эдмундович. Он решил не дожидаться седьмого ноября, потому что у него закончились запасы морфия, необходимого, чтобы до поры до времени держать революционных матросов в состоянии сонной одури. Большевиков же Дзержинский отправил в Смольный затем, чтобы во время переворота они все были заперты вместе и не могли подойти к Зимнему. Он один будет там и вместе с революционными матросами — чтоб им провалиться! — войдет во дворец и наденет на палец волшебное кольцо.

Надев парики, революционеры короткими перебежками направились в Смольный. Парика не было только у Кобы — он обходился огромной кепкой; да, по совести говоря, кому нужен идиот? Ленин досидел на конспиративной квартире до вечера, а вечером зуб разболелся так, что, пометавшись по комнате, он отправился в Смольный. У большевиков всегда можно было достать морфий, так он, глядишь, дотерпит до утра — а утром к врачу. Только не врачу из товарищей, вроде Богданова, — а настоящему врачу, по зубной части. Слово «товарищ», понял Ленин, способно обесценить все: врачи-товарищи не умели лечить, журналисты-товарищи — писать, а уж женщина-товарищ...

Вечером он покрепче завязал повязку и, спрятав под кепку белые уши платка, отправился в Смольный.

«Может, и институтки там, — думал он с надеждой. — Забаррикадировались, на улицу-то боятся... Эдакие, в азарте, в легкой панике...». Он даже забыл ненадолго о зубе.

А на улицах и без правительственных войск было неспокойно. Повсюду, предводительствуемые Шурочкой Коллонтай и девушками-символистками вроде Ларисы Рейснер, слонялись огромные толпы революционных матросов вперемешку с революционными солдатами: они пели песни, грабили магазины, расстреливали встречных и поперечных... «С этим надо что-то делать... — думал Ленин, крадясь как можно незаметнее вдоль домов. — Например, объявить войну какой-нибудь морской державе и отправить туда этих растреклятых матросов... Как бы им не взбрендило поджечь или взорвать Зимний... Потом поди ищи там кольцо! И где Железный?! Вторые сутки уж как он не появляется... Неразбериха полнейшая... Неужто он и впрямь нас всех обдурить решился? Но я не дудка и играть на себе не позволю...»

В то время как Владимир Ильич рефлексировал, Феликс Здмундович действовал. Переодевшись Троцким, он бросал отряды в бой; изменив почерк, от имени Ленина писал и разбрасывал воззвания («Временное правительство низложено; власть перешла в руки Петроградского совета...»), — эта ложь нужна была ему для того, чтобы поднять боевой дух в рядах матросов; к утру 25-го он навел обратно разведенные Керенским мосты и хладнокровно занял почту, телеграф, Николаевский и Балтийский вокзалы, центральную электростанцию (не без помощи земляка Кржижановского), Государственный банк, крейсер «Аврора», «Яр», «Стрельну», «Донон», «Прагу», «Аквариум» и много других стратегических объектов.

«Час настал. Теперь иль ни... иль как-нибудь в другой раз, — мысленно поправился Дзержинский: он был предусмотрительным человеком. Он еще раз прокрутил пред собою план дальнейших действий. — Беру Зимний, арестовываю Временное правительство, вешаю Керенского (Феликс Эдмундович не знал, что Керенский, переодевшись в соответствии с рекомендациями предателя Зиновьева, уже бежал из Петрограда), нахожу и надеваю заветное кольцо, объявляю себя императором, отдаю матросам приказ о взятии Смольного, арестовываю большевичков, меньшевичков и эсеров, вешаю Ленина, Свердлова и Каменева, отдаю матросам Крупскую, Зиновьева и Коллонтай, издаю указ о присоединении России к Польше, разбиваю немцев наголову, а потом...» Он жадно втянул в себя щепотку белого порошка. Он вспомнил о Наполеоне, представил покорную Европу пред собой, и на душе его взыграла радость почти непереносимая...

А в это время в Смольном царил хаос полнейший. В тогдашней фразеологии такой полный хаос назывался «Съездом Советов» — в честь неудачнейшей попытки Временного правительства собрать в столице рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Первый Съезд Советов прошел в августе, запомнился всем полнейшей неразберихой и на второй день закрылся из-за того, что все передрались. С тех пор, увидев беспорядок в доме, муж запросто мог сказать жене: «Катя, ну что это за Съезд Советов на моем столе!», а классицист Бунин обзывал поэзию футуристов «полнейшим Съездом Советов в голове». По коридорам бродили большевики, эсеры, институтки, солдаты и матросы. В октябре семнадцатого в Петрограде мало кто спал ночами. В комнате с табличкой «Классная дама» Ленин и Свердлов обсуждали положение.

— Как вы думаете, Яша, что там сейчас делается? — Владимир Ильич, не в силах усидеть на месте, вскочил и стал ходить взад-вперед по комнате.

— Не знаю, Ильич. Я же здесь, а не там, — резонно ответил Свердлов.

— Эх, Яша, Яша... Послушай, Коба, дружок, — обратился Ленин к сидевшему в углу Сталину, — сходил бы ты, что ли, принес нам чего-нибудь горячего поесть... Этот сыр у меня уже в зубах навяз.

На самом деле Ленин вовсе не был голоден; он искал предлога отослать Кобу, потому что его раздражал этот постоянно обращенный на него крокодилий взор... Коба с легким ворчанием поднялся и ушел. Ленин задумчиво посмотрел ему вслед.

— Яша, вам никогда не казалось, что...

— Что?

— Нет, ничего. Вы ведь, Яша, имели удовольствие наблюдать Кобу в Туруханске... Как он там себя вел?

— А разве Лева Каменев вам не рассказывал? Ведь Коба был у него чем-то вроде денщика.

— Рассказывал, но так, чепуху всякую: Коба не моет посуду, Коба не моет руки, Коба не моет ноги...

— Это верно, — сказал Свердлов. — Он ведь сперва в моей избе жил, но я не мог больше выносить этой нечистоты и отдал его Леве. А с Левою они, по-моему, в общем и целом прекрасно уживались. Ведь Лева любит грузинскую кухню, а Коба стряпал очень даже неплохо... Если, конечно, не обращать внимания на то, что он грязным подолом миски вытирал.

— А чем он еще занимался?

— Лева-то? В основном, по-моему, растлением деревенских.

— Нет, Коба.

— Да и Коба тоже. Только девочек. Там даже был скандал с отцом какой-то соплюшки...

«То-то Железный к нему благоволит, — подумал Ленин. — А Яша умен и наблюдателен». Ленин, как и все в партии, как-то мало знал Свердлова и никогда не обращал на него особого внимания. Но теперь он подумал, что такого рассудительного и спокойного человека было бы неплохо использовать в будущем правительстве. «Ведь остальные только болтать горазды; а работать кто будет? Яша и Глеб Кржижановский, больше некому».

— Кушать пажалуста, — угрюмо объявил вошедший с подносом Коба. Где он реквизировал колбасу — никто не знал. Ни у Свердлова, ни у Ленина не было аппетита...

В девятнадцать ноль ноль Дзержинский объявил ультиматум Зимнему. Он не был каким-нибудь сумасшедшим торопыгою; он весь пылал от нетерпения, но умел холодной рукою обуздывать порывы своего горячего сердца. Он дал оборонявшимся двенадцать часов — до семи утра. В двадцать один час сорок минут он, чтобы напугать их, приказал пару раз стрельнуть по дворцу холостыми — из Петропавловской крепости и с «Авроры». Охранявшие дворец юнкера в свою очередь открыли по осаждавшим пулеметный и ружейный огонь. Завязалась сильная перестрелка. Дзержинский велел прекратить ее. Он вовсе не желал потасовок и штурма: беспорядок ему претил, и он мирился с ним лишь вынужденно. В двадцать два ноль ноль, убедившись, что его приказание выполнено, он ушел на одну из конспиративных квартир, выходившую окнами на Дворцовую площадь. Там он вколол себе морфий, чтобы нейтрализовать действие кокаина, и лег, намереваясь немного поспать.

80
{"b":"121131","o":1}