ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

14

На другой день после мыютинских событий состоялся разговор по прямому проводу между заместителем председателя Барнаульского губсовета Казаковым и председателем Каракорум-Алтайской управы Гуркиным.

— Что у вас происходит? — спросил Казаков. — Чем вызваны эксцессы на Алтае?

— Отряды Бийского совдепа продолжают бесчинствовать, — ответил Гуркин. — Везде, куда они приходят, начинаются насилия и грабежи.

— Какие грабежи? — усомнился Казаков. — Кстати, Шатилов, бывший министр Временного сибирского правительства и нынешний член вашей управы, где сейчас находится? Есть сведения, что он в Улале.

— Это неверные сведения. Нет Шатилова в Улале.

— А господин Анучин, вдохновитель и организатор Каракорума, не там ли сейчас?

— Анучина тоже нет.

— Понятно. Неделю назад в Березовке и Шубинке в результате спровоцированного конфликта было убито несколько красногвардейцев…

— Двое было убито, — уточнил Гуркин. — И трое взято в плен. Только по счастливой случайности с нашей стороны жертв не было.

— Поздравляю. А что произошло в Мыюте? Нам стало известно, что жертвы там были с обеих сторон.

— Да. Кажется, были.

— А не кажется вам, что это слишком далеко зашло?

— Мы не раз предупреждали Бийский совдеп, требовали не посылать в пределы округа свои летучие отряды, но к нашим требованиям Бийск не прислушивался.

— Сколько ваших людей участвовало в этой операции?

— Около ста человек.

— У нас есть сведения, что больше трехсот.

— Нет, около ста человек. Может, туда пришли еще какие-то люди… Не знаю.

— А как они вооружены, ваши гвардейцы? Нам известно, что, кроме винтовок, есть у вас пулеметы и даже артиллерия.

— Артиллерия — что это такое? Нет у нас никакой артиллерии. Гвардейцы вооружены винтовками, дробовиками, вилами…

— Понятно. А против кого они воюют, ваши гвардейцы? И в чьих интересах, кому это выгодно — разжигать вражду, сеять рознь, между русским и инородческим населением? Разве у них не один общий враг — недобитая контра, буржуазия?

— Наши отряды состоят из беднейшего населения.

— Вот это и обидно, — сказал Казаков. — Политический авантюризм тем и опасен, что вводит людей в заблуждение.

— Какие меры будут приняты? — спросил Гуркин.

— Самые решительные. Сегодня в Мыюту выезжает следственная комиссия. Есть еще вопросы?

— Пусть Бийск не вмешивается в дела округа. И не вторгается в его пределы…

— А как же защищать Советскую власть в Горном Алтае от контрреволюции?

— Каракорум-Алтайская управа не отделяет себя от Советской власти.

— Пока это только слова. А на деле совсем другое…

***

После разговора с Барнаулом Гуркин вернулся в управу мрачный и подавленный, прошел в свой кабинет, сел за стол, облокотившись и подперев ладонями подбородок. «А на деле совсем другое, — вспомнил и мысленно повторил слова Казакова, брошенные в конце разговора. — А на деле… Весна-а! — вдруг подумал, глядя в окно, и глубоко вздохнул. — Сейчас в горах цветет белая ветреница — кандышная мать… Или уже отцвела? Как время бежит!..»

Он так ушел в себя, что не заметил вошедшего следом Донца. А тот не спешил напоминать о себе, молча и выжидательно поглядывал на Гуркина со стороны. «Опять он впал в ипохондрию, — думал доктор. — И вывести его из этого состояния нелегко. Беда в том, что занимается он не своим делом…»

Тем временем Гуркин, словно в подтверждение этой мысли, взял карандаш, придвинул к себе лист бумаги, скользнув взглядом по тексту, перевернул чистой стороной и, коротко взглядывая в окно, несколькими штрихами набросал рисунок… Неожиданно, будто спохватившись, прервал это занятие, положил карандаш, резко отодвинул бумагу, перевернув ее рисунком вниз, и только сейчас заметил Донца.

— Не помешаю? — спросил доктор. Взял со стола рисунок и долго его рассматривал. — Завидую я вам, Григорий Иванович, вашему дару, умению так топко схватывать и переносить на бумагу…

Гуркин усмехнулся:

— Умение, Владимир Маркович, это не талант, а ремесло. И рисовать сходно — достоинство не великое.

— Но я имею в виду ваш талант.

— А-а! — поморщился и махнул рукой Гуркин. — Не тратьте слов попусту, прошу вас.

— Почему же? Факт общеизвестный.

— Общеизвестный… — задумчиво и недовольно повторил. — А известно ли вам, доктор, что за последние полтора года художник Гуркин не написал ни одного приличного этюда?

— Мне это известно. Но это ни о чем не говорит.

— Это, милейший Владимир Маркович, говорит о том, что выше «Хан-Алтая» мне уже не подняться. А впрочем, и этой вершины не достичь…

— Не могу с вами согласиться. Просто вы сегодня не в духе, потому и видится вам все в черном цвете. Это пройдет, поверьте, говорю вам как доктор. И хочу дать вам один совет… — пристально смотрел на Гуркина. — Вам, Григорий Иванович, надо изменить нынешний свой распорядок. Да, да, решительно перестроить. Вы художник и вам необходимо иметь хотя бы один свободный день в неделю, чтобы заниматься живописью. Ибо от этого во многом зависит состояние вашего духа…

— Ладно, ладно, оставьте вы это… — прервал его Гуркин. — О состоянии своего духа я сам позабочусь. А может, Владимир Маркович, вы заинтересованы в том, — глянул в упор, — чтобы художник Гуркин отдалился от основных дел в управе и не мешал вершить их другим?…

Донец выпрямился, как бы отшатнувшись, и слегка покраснел:

— Это вы зря, Григорий Иванович… Ничего, кроме добра, я вам не желаю. Это вы зря… — не на шутку обиделся.

— Ладно, ладно, — смягчился Гуркин. — Давайте впредь не возвращаться к этому.

Гуркину казалось иногда, что доктор слишком злоупотребляет своим положением и ходит за ним неотступно, как тень, избавиться от которой, как бы она тебе ни мешала, невозможно. Впрочем, в последнее время доктор Донец, кроме прямых своих обязанностей по здравоохранению, исполнял еще и обязанности секретаря управы и оказывал на Гуркина немалое влияние. Поговаривали, что доктор Донец обладает гипнозом и тем самым подчиняет себе Гуркина, диктуя свою волю. Причем делал он это столь умело и с таким тактом, что создавалась видимость, будто последнее слово принадлежит Гуркину. Иногда так и было. Но случалось, что Гуркин проявлял невиданное упорство — и тогда даже доктор Донец со своим гипнозом оказывался бессильным. Вот и сегодня Гуркин выказал характер. Поводом послужила бумага, которую принес на подпись подполковник Катаев. Гуркин взял в руки отпечатанный на машинке текст:

— Что это?

— Обращение к населению Горного Алтая, — ответил подполковник. Гуркин внимательно и долго читал. Донец подошел ближе и, заглядывая через его плечо, быстро пробежал по тексту: «Всем волостным и сельским комитетам! Всем гражданам Горного Алтая! Доводим до вашего сведения, что в пределы округа вновь вошла банда грабителей и насильников, которая действует с благословения Бийского совдепа. Военный отдел Каракорум-Алтайской управы призывает всех, кто может держать в руках оружие, встать на защиту дорогого Алтая. Имеющим оружие и лошадей надлежит безотлагательно явиться в Улалу. Не имеющим таковые немедленно будут предоставлены…»

— Где ж вы наберете столько лошадей? — спросил Гуркин, словно в этом и заключалось главное.

— Аргымай обещал дать. За лошадьми, Григорий Иванович, дело не станет.

— А почему обращение написано от имени военного отдела?

— Это можно поправить.

Гуркин, кажется, не расслышал последних слов, и довод этот как бы остался втуне, не возымев действия.

— Нет, — сказал он, помедлив, — это обращение я не подпишу.

— Но почему? — несколько растерянно спросил подполковник и повернулся к Донцу, как бы ища у него поддержки. Донец, однако, остался безучастным — то ли момент выжидал, не чувствуя себя готовым к активному вмешательству, то ли не хотел преждевременно вмешиваться, чтобы не испортить дела.

— Я не хочу напрасного кровопролития, — сказал Гуркин.

41
{"b":"121135","o":1}