ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

23

Днем подле сборни, на пустыре собрались безменовцы — все от мала до велика; люди томились на жаре, невесть чего ожидая, переговаривались тихо:

Чего это нас держуть? Чать, не праздник ноне…

А верховые все еще рыскали по деревням, из конца в конец, выискивая — нет ли охотников уклониться от схода, отсидеться в домах либо на задворках. Пригнали напоследок столетнего старика Чеботарева, он еле ноги передвигал, был глух, как пень, ничего не мог понять, крутил головой и хорохорился:

— Дак ето чё, разопасна твоя боль, опеть новая власть? А я надысь прикорнул на солнышке и будто вижу…

Сатунин, глянув на старика, поморщился:

— А этого на кой черт приволокли? Ладно, — махнул рукой и отвернулся, — пусть поглядит.

— Прикажете начинать? — спросил корнет Лебедев.

Собравшиеся приняли поначалу его за главного — маленький кривоногий Сатунин рядом с ним гляделся невзрачно и незаметно. Подбоченясь и положив одну руку на эфес шашки, корнет оглядел толпу и громко объявил:

Граждане села Безменова! Отныне, чтоб вам было известно, Горный Алтай и вся прилегающая к нему территория объявляется автономией. А вся полнота власти переходит в руки Военного совета во главе с атаманом Сатуниным… Слово атаману.

Сатунин изумленно глянул на корнета, столь неожиданно и самовластно присвоившего ему это звание, но Лебедев был спокоен и невозмутим. «Вот хитрая бестия, — подумал новоиспеченный атаман, — такое придумал… А что? Нынешнее мое положение вполне соответствует… вполне!» — решил Сатунин, принимая это как должное. Он поднялся на ступеньку выше, чем стоял корнет, и заговорил жестким суховатым голосом:

— Советы пали! Иркутск, Новониколаевск, Барнаул, Бийск освобождены! И наш долг — очистить от большевистской заразы Горный Алтай. Как говорится, дурную траву — с поля вон!.. И мы ни перед чем не Остановимся во имя обновления России! — Он умолк, подыскивая слова, и, не найдя, махнул рукой. — Все! Начинайте, корнет. Хватит переливать из пустого в порожнее…

Корнет сбежал с крыльца. Приблизился к тесно сдвинувшейся и настороженно-молчаливой толпе.

— Огородников Петр! — нерасчетливо громко выкрикнул и тут же добавил потише: — Петр Степанович Огородников, подойти к атаману. Живо!

Люди все так же молча смотрели на корнета, и взгляды их показались ему враждебными. Наконец, передние зашевелились и нехотя раздвинулись, пропуская вперед Петра Степановича. Он прошел, едва не задев плечом корнета, прямиком к крыльцу сборни, где рядом с новоявленным атаманом и его офицерами стояла безменовская «знать» — Барышев, Брызжахин и Епифан Пермяков. Не хватало тут отца Алексея, но тому, видимо, сан не позволяет… «Волк волка видит издалека», — подумал Петр Степанович, переиначив поговорку на свой лад. Сатунин оглядел его внимательно. Старик был еще крепок, осанист.

— Ну, что будем делать, Огородников?

— А чего делать? Дела у нас разные… — ответил Петр Степаныч.

— Это верно, — сдержанно и как бы даже миролюбиво согласился Сатунин. — Дела разные: у одного они хороши, у другого… А скажи-ка, любезный, кем доводится тебе Степан Огородников?

— А то неизвестно вам?

— Известно или неизвестно, а ты отвечай, коли спрашивают тебя. Ну, а другой сын где находится в настоящий момент?

— Может, там, где и первый… Не знаю, — пожал плечами Петр Степанович. — Я за них не ответчик.

— Как это не ответчик? Ты их породил.

— Они взрослые. Сами за себя ответят.

— Сами? — не выдержал Барышев. — А когда твои сыны баламутили село, где ты был, Петр Степанович?

— А там, где и ты. Или, думаешь, у меня только и делов, что за сынами глядеть?

— А ты говорун, как я погляжу, — прищурился Сатунин и посмотрел на Петра Степановича в упор. — Сам-то небось тоже за Советы обеими руками?

— Мне все равно, какая власть, лишь бы мужика не притесняла.

— Какого мужика?

— Известно какого: крестьянина.

— А коли этот мужик душу дьяволу запродал? Врешь! Вижу тебя насквозь. И скажу тебе прямо: породивший дьявола — не может быть святым. А ты породил не одного, а двух дьяволов…

— Да я в святые не записываюсь.

— И на что ты надеешься? — Сатунина раздражало, сбивало с толку и в то же время удерживало от крайностей непонятное спокойствие старика. — На что надеешься? — повторил он, глядя ему в лицо. — Ведь я ж тебя расстрелять могу. Засечь могу! Имею на то полное право. По закону военного времени. Что ты на это скажешь?

— А что сказать? Прав тот, у кого сила.

— И то верно! — Сатунин резко повернулся, отыскивая корнета, тот стоял рядом. — Всыпать ему для начала два десятка плетей… нет, не два, а три! — Но и этого показалось мало, и он тут же переиначил: — Отставить! Слишком легко хочешь отделаться, старик, — говорил таким тоном, будто не он, штабс-капитан Сатунин, назначал ему эту меру, а сам он, Петр Огородников, выбирал ее для себя. — Нет, старик, так легко ты у меня не отделаешься…

Петр Степанович стоял, не опуская глаз, но и не глядя на Сатунина, смотрел куда-то мимо, на пустырь, уходивший к реке. Сомлевшие от жары травы, буйно и вольно разросшиеся здесь, отдавали горечью. И этот запах отвлекал Петра Степановича. «Пора и сенокос начинать», — подумалось вдруг. Однако голос атамана не дал ему далеко уйти в своих мыслях, вернул к действительности:

— Ну, вот что я тебе скажу: завтра утром чтоб духу твоего не было в Безменовке! Понял? Дарую тебе жизнь… Уезжай.

— Куда ж я поеду? Здесь мой дом, земля…

— Земля? Ах, земля! — коротко и едко усмехнулся Сатунин. — Смотри, старик, а не то понадобится тебе земли не больше трех аршин… Повторяю: чтоб духу твоего здесь не было! А вздумаешь ослушаться, — медленно, сквозь зубы цедил Сатунин, — расстреляем без суда и следствия.

По закону военного времени. Запомни, старик, я своих слов на ветер не бросаю. Все! Иди. Иди, иди, чего стоишь?

Петр Степанович хотел что-то сказать, но только глотнул воздух открытым ртом, поперхнулся и, пересиливая кашель, пошел прочь, мимо стоявших тут и смотревших на него с виноватым сочувствием односельчан…

А солдаты во главе с унтер-офицером Найденовым уже тащили, подталкивали в спину Михея Кулагина. Пустой левый его рукав, выбившийся из-под опояски, болтался, словно отмахиваясь и защищаясь… Лицо, изуродованное шрамами, болезненно кривилось и морщилось, и Михей, мучительно заикаясь, твердил:

— П-пус-стите, я сам… п-пустите, сволочи!

Его подтолкнули напоследок так, что он едва удержался на ногах. И в тот же миг раздался пронзительный женский голос:

— Да что ж вы делаете, ироды? Креста на вас нет! — кричала Стеша, жена Михея. Кто-то пытался ее удержать, она вырывалась. — Больной же человек, с войны покалеченный… Что ж вы делаете, ироды!

Михея трясло, он пытался засунуть пустой рукав под опояску, шрамы на лице, казалось, еще резче обозначились и густо побагровели.

— Кто такой? — спросил Сатунин.

— А ты к-кто? — Михей никак не мог сладить с рукавом и, оставив наконец это занятие, презрительно посмотрел на штабс-капитана.

Барышев поспешил атаману на помощь:

— Это ж, Дмитрий Владимирович, тот самый мой конкурент, — пояснил он с усмешкой, — который хотел мне хвост прижать… Да руки оказались коротки. Одну вон и вовсе укоротили…

— П-придет время, я т-тебя и одной рукой п-придавлю, вошь ты л-людская! — пообещал Михей. Щеки его дергались в бессильной ярости. Барышев посмеивался:

— Близок локоток, да не укусишь… Нет! Ушло ваше время.

— Врешь, н-наше время т-только начинается, т-только…

— Ну, хватит! — оборвал его Сатунин. — Насчет времени ты не спеши — оно пока в наших руках. Найденов! — позвал унтер-офицера, тот мигом подлетел, вытянулся. — Пятьдесят плетей. Всыпь ему по всем правилам, — приказал атаман. — А мало будет — добавим еще.

Кулагина потащили к стоявшей неподалеку от сборни широкой скамье, подле которой суетилось несколько солдат. Когда содрали с Михея рубаху — увидели, что спина у него вся в шрамах, как и лицо, живого места нет.

59
{"b":"121135","o":1}