ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

- Так что? Добровольцев не нашлось? - взревел он. - Посмотрим!

Пройдя перед отрядом, который сержант Лавойн построил в две шеренги, он отобрал десятерых, угрожающе напомнив им, что неповиновение приказу карается смертью. Угрозы, да и все поведение полковника вызвали реакцию, совсем обратную тому, чего боялся полковник: никто из десяти и пикнуть не посмел! Ведь для солдат эти две женщины тоже были бунтовщиками, не так ли? Какие разговоры! А некоторые к тому же - из тех, кто битву переждал, забравшись ползком куда-нибудь в дыру поглубже, - те рады были возможности пострелять! А кое-кого радовала возможность хоть как-то поразвлечься.

- У вас не должно быть предрассудков! - наставлял Рампоно. - Ни религиозных, ни каких иных! На войне как на войне! Женщин этих захватили с оружием в руках! И, в конце концов, вы расстреляете их по команде, по моему приказу - и по воле Божьей, поскольку выбраны вы были случайно!

Но среди выбранных оказался и Гужон-Толстяк!

Когда Тюльпан, стоявший рядом, увидел это (Тюльпана сия чаша миновала), - он вдруг почувствовал, как облился холодным потом и с того момента не спускал с приятеля глаз.

Едва строй разошелся, полковник голосом, совсем уже охрипшим, вызвал расстрельную команду за собой в собор. Фанфан, шагнув к Гужону, шепнул ему:

- Эй, смотри без глупостей, понял?

Фанфан-Тюльпан слишком хорошо помнил, что сказал Гужон-Толстяк, уходя из Витербо, на горном плато, где они на ледяном холоде провели предыдущую ночь.

- Прежде всего, никто от тебя не требует кого-то вешать! Выстрелишь и все! Хватит при этом закрыть глаза! И не забудь, в расстрельной команде у одного ружье всегда заряжено холостым! Может быть, и твое!

- Что с тобой! - буркнул Гужон-Толстяк. - Не нервничай так! А то я начну нервничать и не промахнусь!

- Ну вот! - Тюльпану полегчало. - Стреляй мимо - и все!

- Конечно! Но вот как остальные? Дерьмо!

- Не думай ты об остальных! Иди лучше взгляни, зачем полковник вас зовет в собор.

Фанфан-Тюльпан вошел в собор следом за Гужоном. Полковник выставил две бутылки и вся расстрельная команда уже пустила их по рукам. Одни, которым выпавший им жребий был противен, напились так, что отупели перед лицом того, что предстояло совершить, и все им стало безразлично. Другие уже думали только о том, как выстрелить получше, чтобы самих себя ошеломить меткостью, и потом рассказывать, как угодили этим стервам прямо промеж глаз. Полковник знал, что делает, - и у него был опыт, поскольку сам он был изрядно поднабравшись и переживал примерно те же чувства. И знал ещё - в пехоте не дураки выпить. Потом, оценив обстановку, он сказал:

- Мсье, пора выполнить нелегкую обязанность!

Фанфан потом всегда в мельчайших подробностях вспоминал, как все произошло.

Женщины вышли из собора, растрепанные, грязные, и с виду несчастные, но с гордо поднятыми головами - не говоря ни слова, как и прежде, они спокойно шли на смерть - не только не обняв, но даже не касаясь друг друга!

Темнело, и все происходящее было озарено теплым золотистым светом. Ударил барабан - ну как же, мы цивилизованные люди и обожаем церемонии! Пехотинцы, бредущие за этой траурной процессией (не все!) к загадочным воротам, обитым железом, которым суждено теперь стать лобным местом, так и не поняли, были эти женщины красивы или безобразны. И кто когда узнает это? Высоко в небе носились ласточки, жившие своей птичьей жизнью.

Фанфан-Тюльпан воззвал к небесам: "- Господи Боже, Господь всемогущий, сделай так, чтобы хоть что-нибудь произошло!"

И кое-что действительно произошло - в доказательство, что призывы к Господу не остаются втуне.

* * *

- Друзья, не стреляйте! Это ведь убийство! И будете вы навеки прокляты, если убьете двух безоружных женщин! Не ради этого мы на Корсике! Мы сюда пришли сражаться, воевать, воевать с мужчинами, с бунтовщиками, а не убивать женщин! Не для того, чтобы покрыть себя позором! Друзья, нас осталось тут сто, или сто двадцать - точно не знаю, но разве покроем мы себя славой, если сегодняшнюю победу увенчаем тем, что выполним такой гнусный приказ?

- Вот дерьмо! - воскликнул Фанфан-Тюльпан. - Теперь Гужон-Толстяк заговорил ещё краше, чем мальчишкой в Тюильри, где свободно мог сказать "мадам" на пяти языках!

И Фанфан помчался к месту действия, спрашивая себя, успеет ли он вовремя, чтоб закрыть рот несчастному глупцу - ибо, как мы все вместе с Фанфаном поняли, эти бунтарские слова принадлежат Гужону-Толстяку!

Примчавшись к своему приятелю, Фанфан-Тюльпан схватил того за руку что было сил. Но ничего не добился! Гужон только сказал ему:

- Эй, друг, оставь!

Потом, швырнув ружье на землю, уставился в упор на полковника Рампоно.

- Ведь это надо - слышно, как муха пролетит, - буркнул Пердун, которому стало не по себе от тяжкой тишины, павшей на деревню.

Полковник походил на жуткий призрак. Его физические муки и моральная паника достигли такой степени, что он боялся нервного припадка. Выпитое спиртное уже начало действовать и на время помогло ему сыграть роль высокого начальника, которого все чтут и который не может потерять голову короче, маршала Тюренна лицом к лицу с опасностью.

Полковник отпустил один из костылей, с трудом согнулся, поднял ружье и подал его Гужону-Толстяку со словами:

- Это, конечно, бунт, но даю вам шанс исправиться! Выполняйте приказ!

Полковник чувствовал - это его последний шанс, - не наведет порядок, не укрепит авторитет каким-нибудь жестоким образом - с ним будет покончено, и не только с его карьерой, но и с ним самим. У него не было сомнений, что потеряй он окончательно престиж командира - заплатит жизнью. И если снова угодят в ловушку - свои же превратят его в мишень. Полковник думал:

"- Если теперь я застрелю этого бунтовщика, то нагоню на всех страха! Но если..." - он даже задохнулся.

"- А если нет - ведь этот бунтовщик может убить меня с моими собственными солдатами, и может быть уже..."

- Удостойте меня чести самому скомандовать "Пли!" - услышал он слова Гужона.

- Что? Ну, это мне нравиться! - с неописуемым облегчением начал полковник. - Но... что вы делаете?

Гужон-Толстяк своим широким тяжелым шагом подошел к женщинам, прислонившимся к воротам, и стал между ними. Потом скрестил руки на груди и усмехнулся.

- Целься лучше, ребята! - приказал он. - И не волнуйтесь! Я попаду в рай, потому что не погублю жизнь ближних своих!

- Мсье, - умолял Фанфан-Тюльпан, - вспомните, что я сумел у моста, вспомните, что мы совершили сегодня здесь, вспомните ту отвагу, которую Гужон проявил в бою! Я умоляю, спасите его!

- Пошел ты к черту! - вскричал полковник. - Не я его приговорил к смерти. Он осудил себя сам!

И тут у него начался припадок, которого он так боялся.

- Этот мерзавец меня провоцирует! - завизжал он. - Провоцирует! Шутки со мной шутит! Хочет выставить меня на посмешище перед моими солдатами! Перед всей армией! - И с пеной у рта, охваченный нарастающей истерикой, заорал: - Пли! Пли, черт побери!

Возможно, Гужон-Толстяк таким своим поведением, вызванным благородным негодованием, хотел показать полковнику, как ужасно его решение и, быть может, заставить его сохранить женщинам жизнь, - но умирать он не собирался! Шагнув, чтоб стать между женщинами, вполне возможно, рассчитывал на год-другой тюрьмы. И, нет сомнений, не верил, что солдаты выстрелят. Все это говорим мы не для того, чтобы намекнуть, что он был вовсе не так отважен, как казалось, но чтобы подчеркнуть, какими невероятными и в то же время неизбежными причудами судьбы человек может угодить в убийственную ситуацию.

Но между тем, когда полковник скомандовал: "Пли!", и показалось, что приказ этот упал в пустоту, Тюльпан, метнувшись вперед, в четыре прыжка оказался перед Гужоном-Толстяком и всем телом загородил друга, крича при этом:

- Стойте! Не стреляйте, друзья! Не стреляйте!

Перед ними стояли десять солдат, вконец растерянных от всех этих приказов и тычков полковничьего костыля - десять солдат, четверо из которых были вдрызг пьяны - они-то и выстрелили, и все мимо! Но тут раздался пятый выстрел - Тюльпан почувствовал, как Гужон-Толстяк, повиснув на его плечах, тихо сполз на землю. Пуля угодила прямо в лоб - и он погиб лишь потому, что был на полголовы выше своего друга Фанфана!

53
{"b":"121140","o":1}