ЛитМир - Электронная Библиотека

- Кстати, я надеюсь, что он не будет очень сильно страдать в ваших оковах, этот человек, которого зовут так же как и мою маленькую собачку?

- Моя милая, неужели я похож на варвара? - капитан с чарующей улыбкой подкручивал усы. - На моем судне нет карцера. Я помещу его там, где у нас хранятся запасы воды. Этот трюм не закрывается на ключ. Что же касается такого сомнительного слова как "оковы", для меня это означает не более чем веревки.

И затем, чтобы блеснуть своей удалью, он сказал:

- Заметьте, я ведь мог его повесить. Это же шпион!

- Шпион?

- О! Он же говорит по-французски так как и мы с вами. А это характерный признак всех английских шпионов. Ведь без этого очень легко заподозрить их в том, что они шпионы.

- Но повесить его, какой ужас!

- Ну, я думаю, только вы так считаете, - сказал он, погрозив ей пальцем.

- "Нет, я все-таки её заполучу", - возбужденнно сказал он сам себе, покидая её каюту.

В результате некоторого избытка эмоций легкий сердечный приступ уложил его в постель до конца путешествия и получилось так, что в Бресте его пришлось отправить в больницу, что помешало ему осуществить свой проект. Он оставался верен своей мечте в течение многих лет и вспомнил Розу Ташер много лет спустя. Случайно это совпало с днем коронации Наполеона, на которой он присутствовал в соборе Нотр-Дам.

Что же касается Розы (и воспоминаний о шхуне "Иль де Франс"), то за оставшиеся дни путешествия она многому научилась. Каждую ночь она спускалась в маленький трюм, который не запирался на ключ и где хранились запасы воды, и там, между бочонками, занималась любовью с Тюльпаном, так что мсье Богарне несколько недель спустя имел полное право спросить, сколько же полков прошли через нее. Но, конечно, вслух он этого вопроса никогда не задавал.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. Умереть ради удовольствия.

1

В этот ясный и мягкий послеполуденный час бретонской осени Тюльпана можно было видеть сидящим по-турецки в тени вяза в маленьком садике пансиона Жироде. Он держал в руках раскрытую книгу, но держал её вверх ногами, что достаточно ясно указывало - его мысли бродили где-то далеко. Его нахмуренные брови, вздохи, которые он испускал время от времени, позволяли внимательному наблюдателю заключить, что Тюльпан впал в состояние меланхолии. По крайней мере он стал добычей такой тяжелой болезни, как нерешительность.

Неподалеку от него играли в мяч двое близнецов четырех или пяти лет, дети Жироде. Тюльпан время от времени бросал на них задумчивый взгляд. И в то время, как он разглядывал чету Жироде, эту веселую и беззаботную парочку, чьим гостем он был в настоящее время, он втайне завидовал их хорошему настроению и умению наслаждаться мирным счастьем.

Некоторого времени он собирался написать Деборе Ташингем, которая, как он полагал, все ещё жила в Бордо вместе с его сыном у Баттендье, которым он также сделал сына, но не был уверен, что там его ожидает радостный прием, потому до сих пор и не собрался. К стыду своему он должен был признаться, что мечтает о домашних тапочках, игре в безик и вареньи. Но, с другой стороны, он не исключал и возможности присоединиться к Джону Полю Джонсу, отсюда и проистекало это немного странное состояние, в котором он находился, временами словно раздваиваясь, словно глядя на себя в зеркало.

Будучи единственным постояльцем, если не считать старой глухой дамы, которая своим кудахтаньем украшала общий стол, он жил здесь уже четыре дня, то есть с тех пор, как вышел из тюрьмы.

В тюрьме он отсидел почти месяц! Когда "Иль де Франс" наконец-то ошвартовалась в порту Бреста, первое, что произошло, - немедленный переезд капитана Гамелена в больницу, а второе - его собственный переезд в наручниках в портовую полицию. Это произошло на рассвете, когда все пассажиры ещё спали, так что у него не было возможности попрощаться с Розой, которая так много сделала, чтобы скрасить его пребывание на борту шхуны. Так как никто на корабле не смог найти ни одной детали его костюма, ему пришлось облачиться в то, что удалось позаимствовать в жандармерии.

Надменный офицер в очках, такой же серый, как и комната с решетками на окнах, в которой они находились, прочитал рапорт, написанный помошником капитана Трюденом и подписанный капитаном Гамеленом, который в том состоянии, в котором он находился, не мог написать ничего кроме как о "поимке английского шпиона".

- Мсье, - не спеша заявил Тюльпан, - я отнюдь не английский шпион, а совсем наоборот.

- Молчать! Все английские шпионы говорят то же самое. Как сумасшедшие, которые сами никогда не считают себя сумасшедшими.

- Я имел честь сказать капитану Гамелену, что состою в экипаже Джона Поля Джонса. Но он совершенно не хотел меня слушать. Подозреваю, что у него были личные причины оставаться глухим.

Допрос. Повторный допрос. И снова жандарм: - Но, в конце концов, вы же оказались на английском судне?

- Да, ведь я же плыл из Англии.

- И что вы делали в Англии?

- Я уже имел честь объяснить вам, что... и так далее.

Его мариновали таким образом двадцать четыре дня. Он очень живо пытался убедить офицера в очках (между прочим, его звали Тадавуан) принять его объяснения и с отчаянием спрашивал сам себя, почему тот отказывается это сделать. Но в доказательство своей правоты он ссылался на Лафайета. А Тадавуан, который этого конечно ему никогда не говорил, ненавидел Лафайета. История не сохранила причин этой ненависти, но она подтверждалась тем, что все эти недели офицер держал Тюльпана в своей паршивой кутузке. Вне всякого сомнения, он и сейчас находился бы там, если бы в одно прекрасное утро Тадавуан не умер, подавившись жареной требухой.

- И вы утверждаете, что состоите в экипаже Джона Поля Джонса? спросил его офицер, заменивший покойного, когда на двадцать четвертый день он был вытащен из своей крысиной норы.

- Я клялся в этом не меньше двухсот раз.

- Дорогой мой, нет ничего проще проверить это.

Тюльпан чуть было не задохнулся от ярости и шумно возблагодарил Господа, узнав, что уже в течение пятнадцати дней мерзавец Тадавуан не удосуживался ему сообщить, что Джон Поль Джонс ремонтируется в Дюнкерке!

Час спустя к нему был направлен конный нарочный с письмом.

"Господин коммодор, я арестован французами как английский шпион. Не будете ли вы столь добры засвидетельствовать, что я служил под вашим командованием, иначе я буду по недоразумению повешен. Для того, чтобы у вас не возникло сомнений относительно личности автора этого письма, имею честь сообщить вам, что сэр Перси-Перси мертв и его бумаги сгорели. Я чрезвычайно удручен при мысли о том, что вы никогда не узнаете, кто вы на самом деле. Искренне ваш - Тюльпан."

"Дорогой Тюльпан, чертовски рад узнать, что ты жив! Жаль, конечно, бедного сэра Перси-Перси, но я думаю, что история моего происхождения не будет слишком долго меня донимать. Достаточно того, что я - Джон Поль Джонс, не так ли? Я сам себя создал и хватит об этом! Приезжай в Дюнкерк. Твой коммодор ждет тебя как сына для того, чтобы больше не расставаться. Джон Поль Джонс."

Таков был ответ знаменитого пирата и через двадцать минут после его получения Тюльпан подписывал документ о своем освобождении. Письмо сопровождал любезно наполненный кошелек, поэтому он направился к торговцу одеждой, располагавшему богатым ассортиментом брюк и сюртуков и пару часов спустя на улицу вышел денди, одетый в костюм жемчужно-серого цвета, в соответствующей треуголке и черных башмаках.

Затем он основательно пообедал в солидной таверне, затем приобрел трость, чтобы сделать свою походку потверже, так как в результате спартанского режима питания в течение последних недель она стала несколько неуверенной. Он испытывал некоторую нужду в отдыхе, а также, как мы уже сказали, в том, чтобы немного подумать о своем будущем (он начал заниматься этим ещё в тюрьме), вот почему он обосновался в пансионе Жироде.

37
{"b":"121141","o":1}