ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Некоторые мемуаристы упоминают надписи на стенах тюремных вагонов, оставленные узниками Козельска. Одну из них, нацарапанную карандашом или спичкой, видел уже знакомый нам Владислав Фуртек, покинувший лагерь 26 апреля. Она гласила: "На второй станции за Смоленском выходим грузимся в машины" – и число, вторую цифру которого он не разобрал: не то 12, не то 17 апреля. Другую обнаружил в своем вагонзаке виленский адвокат Р-ч, этапируемый 27 июня 1940 года из Молодечно в Полоцк. На сей раз текст был написан химическим карандашом: "Нас выгружают под Смоленском в машины". Естественно, обе надписи были сделаны по-польски.

Признаюсь, рассказы эти казались мне не слишком надежными – как говорится, к делу не пришьешь, – и я колебался, стоит ли приводить их в книге. Но тут вдруг обнаружился архивный документ, не только подтвердивший наличие надписей, но и объяснивший их происхождение. В политдонесении Меркулову читаем:

"Установлено, что высшие чины бывшей польской армии, находившиеся в лаюре, давали указания офицерам, отправляющимся в первых партиях, делать в вагонах надписи с указанием конечных станций, чтобы последующие могли знать, куда их везут.

7 апреля при возврате первых вагонов была обнаружена надпись на польском языке "Вторая партия – Смоленск, 6/IV 1940 года".

(…) Отдано распоряжение все смыть и в будущем вагоны осматривать".

Существует еще одно свидетельство дневник майора Адама Сольского (этап 7 апреля). Запись от 8 апреля гласит:

"С 12 часов стоим в Смоленске на запасном пути. 9 апреля подъем в тюремных вагонах и подготовка на выход. Нас куда-то перевозят в машинах. Что дальше? С рассвета день начинается как-то странно. Перевозка в боксах "ворона" (страшно). Нас привезли куда-то в лес, похоже на дачное место. Тщательный обыск. Интересовались моим обручальным кольцом, забрали рубли, ремень, перочинный ножик, часы, которые показывали 6.30…"

На этом запись обрывается. Майор Сольский покоится в Катынском лесу. Дневник обнаружен при трупе профессором судебной медицины Герхардом Бутцем, впервые вскрывшим катынские захоронения.

Вот. собственно, и все.

Попробуем проанализировать и. если получится, дополнить эти тексты.

Прежде всего о Свяневиче. Профессор до сих пор тсряегся в догадках, почему он остался в живых и почему, если уж на то пошло, его не вывезли из лагеря с одним из двух этапов. направлявшихся в Юхнов. По этому поводу имеются кое-какие документы.

27 апреля начальник Управления по делам о военнопленных Сопрупенко получил распоряжение от имени заместителя наркома Меркулова – немедленно задержать этапирование Свяневича в Смоленск. 3 мая ему же поступило распоряжение начальника Смоленского УНКВД Куприянова:

"Первым отходящим вагонзаком этапируйте в распоряжение начальника 2-1 о отделения ГУГБ НКВД СССР старшего майора государственной безопасности тов. Федотова находящегося во внутренней тюрьме УНКВД арестованного Свяневича Станислава Станиславовича".

4 мая получена дополнительная бумага на ту же тему: Свяневича предписывалось этапировать под усиленным конвоем во внутреннюю тюрьму НКВД СССР. На Лубянку профессора повез конвой из трех человек во главе с лейтенантом Волошенко. 6 мая начальник конвоя телеграфировал в Смоленск: "Материал сдал Москве. Волошенко" .

Зачем профессор-экономист понадобился советской контрразведке (а Федотов возглавлял именно контрразведку)?

Желая сохранить статус иностранного подданного, Свяневич в свое время умолчал о том, что он является профессором Виленского университета. Факт этот стал известен Зарубину незадолго до его окончательного отъезда из лагеря, да и то по чистой случайности. "Комбриг", пишет Свяневич, чрезвычайно заинтересовался этим обстоятельством и тотчас пригласил профессора на беседу; в разговоре же особенно подробно расспрашивал его о недавней поездке в Германию.

Всего вероятнее, именно эта беседа и спасла жизнь профессору. К тому времени Свяневич уже имел репутацию крупного специалиста по экономике тоталитаризма. На Лубянке Свяневич написал целый трактат о методике финансирования германской политики вооружения. Смею предположить, что для контрразведки представляли интерес также и личные контакты Свяневича в университетских кругах Германии. Он, в частности, находился в хороших отношениях с профессором Кёнигсбергского университета Теодором Оберлендером. Последний был другом Эриха Коха, будущего гауляйтера Украины, и страстным поборником советско-германской дружбы. В 1934 году Оберлендер побывал в СССР. встречался с Бухариным и Радеком. выразившими полную поддержку его взглядов [48].

Картину происходившего на станции Гнездово полностью подтвердил мне Аркадий Андреевич Костюченко из Витебска. В 1940 году ему было 9 лет и жил он в поселке Софиевка – это в километре от станции.

"В 1940 году. – пишет он, – на станцию Гнездово прибывали время от времени один-два вагона пассажирских с решетками на окнах. К вагонам подъезжала автомашина, так называемый "черный ворон". Из вагона переходили под охраной в автомашину польские офицеры (они были в военной форме), и их увозили в Катынский лес. Лес был огорожен, и что там происходило, никто не видел. Но слухи были о том. что там раздаются выстрелы. В то время, как мне помнится, никто не сомневался в том, что их там расстреливают. Но говорили об этом мало. Дело серьезное, опасное. Поэтому и старались как бы не замечать этого".

На мои дополнительные вопросы А.А. Костюченко ответил новым письмом:

"Обдумывая ответы на Ваши вопросы, мне начинает казаться, что воспоминания мои тех лет как-то тускнеют и растворяются в последующих представлениях. Тем более мы, тогдашние пацаны, как и всегда, жили сами по себе, увлекались своими интересами, а дела взрослых воспринимали постольку, поскольку они происходили на наших глазах.

Месяц я, конечно, не помню, но дело было летом. Погода теплая, солнечная, бегали мы босиком. Поляки были в мундирах, у некоторых были шинели или плащи на руке, у некоторых – саквояжи.

Почему поляки? Потому что их так все называли, и уж очень красивые мундиры с какими-то значками, нашивками. Выглядели нормально и держались, как нам казалось, гордо и с достоинством.

Менялись ли конвоиры – не знаю. В лес их отвозили в "воронке". Конвоиры стояли с двух сторон при переходе поляков из вагона в машину. По всей видимости, конвоиры были из вагона, в машине они просто не поместились бы. Мне лично пришлось всего лишь раз видеть эту пересадку, и то издали, а вагоны, зеленые с решетками на окнах, стоявшие на станционных путях, видел часто. Очевидно, вагоны прибывали с каким-то составом, их отцепляли, а затем после разгрузки прицепляли к очередному составу.

Помнится мне такой случай. Ребята принесли в поселок диковинную штуку, которая нас всех очень удивила. Это башмаки, выдолбленные из дерева. Попали они к ребятам от поляков. Каким образом это могло произойти, сейчас и представить не могу. Но эти деревянные башмаки и что они от поляков, помню хорошо. Это точно. Позднее я видел такие в Западной Белоруссии в Гродно в 1944 году. Там это обычная штука.

Враждебности к полякам никто не проявлял. Мне помнится, что не считали их пленными и тем более врагами. Ведь войны с Польшей официально не было.

В это время было опасно говорить не только о поляках. Люди всего боялись. Ночью нередко арестовывали соседей. Я не согласен, что все это воспринималось как проявление какой-то необходимой справедливости. Многие чувствовали, что происходит, творится что-то ужасное, несправедливое, но… молчали.

Я, например, хорошо помню свои мальчишеские думы тех времен по этому поводу, но ведь я еще не мог сам так понимать – это понимание передавалось мне от взрослых. Конечно, кто-то корысти ради "ура" кричал, но подонки всегда были и, к сожалению, будут…"

вернуться

[47] ЦГАСА, ф. 38106, оп. 1, д. 7, лл. 86, 87, 89.

вернуться

[48] Gustav Hilger and Alfred Meyer. The Incompatible Allies. New York, 1953, p. 268. В годы войны Оберлендер в чине капитана служил в контрразведке на советско-германском фронте и не раз выступал за смягчение оккупационного режима. С 1953 по I960 г. был министром федерального правительства по делам беженцев. В одной из своих последних книг – "Шесть очерков об обработке советского населения в годы второй мировой войны" (Oberlander Th. Sechs Denkschrit'ten aus dem Zwciten Weltkricg liber die Bchandlung der Sowjetvolker. Ingolstadt. 1984) он излагает методы пропагандистской работы среди нерусских народностей Кавказа в 1942-1943 гг.

О просоветских настроениях Коха и Оберлендсра пишет также Джеральд Райтлингер в книге "Дом на песке": "Будучи рсйхскомиссаром Украины, Кох заимствовал у Гитлера его нерасположение к "неграм". Подобные чувства не владели в 20-х годах служащим железной дороги из Рура, когда он принимал свое будущее Восточно-Прусское королевство, едва ли представляя себе, как выглядит славянин. Соседство Кенигсберга с Советским Союзом развило в Кохе скорее радикализм, чем германский национализм. В 1934 году он опубликовал книжицу под названием "Aufhau im Osten". Отпечатанная готическим шрифтом, она содержала ряд претенциозных исторических параллелей, которые, как говорили, написал для него небезызвестный Веберкрозе.

Включала она и несколько речей Коха. Какова бы ни была доля участия Коха, во всяком случае книга обнаруживает то, чему Кох дал свое имя, например, теорию, что немецкая молодежь должна связать свою судьбу скорее с ожесточенной внеклассовой молодежью Советского Союза, нежели с декадентствующей молодежью капиталистического Запада; или теорию о том, что огромные просторы Востока – не то место, как он впоследствии проповедовал. откуда аборигены должны быть выселены, подобно индейцам, во имя создания зерновых зон, но дом немецких и русских первопроходцев, счастливо живущих вместе.

Еще более примечательна дружба Коха с человеком русофильских убеждений, профессором Кёнигсбергского университета Теодором Оберлендером, который непродолжительное время работал под началом Коха на Украине. В год публикации своей книги Кох присутствовал при тайном разговоре Оберлендера с человеком из старой большевистской гвардии. Карлом Радеком, галицийским евреем. И Оберлендер и Радек были против враждебного бездействия своих правительств. Радек – воистину странная фигура – выказал себя поклонником СС и СА. Эту вину Коху прежде всего пришлось заглаживать после назначения на Украину". (Gerald Reit-linger. The House Built on Sand. The Conflicts of German Policy in Russia. 1939 1945. London, 1960).

В 1959 г. появилась версия причастности Оберлендера к убийству Степана Бандеры (см., в частности, "Красную звезду" от 20.10.1959). В действительности Бандсра был убит агентом КГБ Богданом Сташинским.

10
{"b":"121168","o":1}