ЛитМир - Электронная Библиотека

Зулема по-своему была очень мила со мной, относясь ко мне, наверное, так, как люди относятся к забавным комнатным собачкам. Подругами мы с ней, конечно, не были, но Риад Халаби почему-то нервничал, когда мы оставались надолго вдвоем; если же он заставал нас за перешептываниями или каким-то негромким разговором на наши женские темы, то пользовался любым предлогом, чтобы прервать нашу беседу. Он словно боялся, что мы организуем против него нечто вроде заговора. Когда муж уезжал, у Зулемы каким-то чудесным образом проходили головные боли; она становилась веселее и жизнерадостнее; вызвав меня к себе в комнату, она просила, чтобы я натерла ее с ног до головы сливками или же порезанным кружочками огурцом. Она свято верила, что лучшего средства для отбеливания кожи не сыщешь. Раздевшись догола — на ней оставались лишь неизменные серьги и браслеты, — она ложилась на спину на кровать, разбросав по простыням свои длинные черные волосы, подкрашенные в чуть синеватый цвет. Я смотрела на нее, и она почему-то казалась мне большой бледной рыбой, выброшенной прибоем на песчаный берег и уже смирившейся со своей невеселой участью. Когда в доме бывало особенно жарко, да еще я, делая массаж, дополнительно разогревала ее, казалось, что она если не горит, то тлеет под моими раскаленными пальцами.

— Намажь мне все тело маслом, а потом, когда я чуть освежусь, поможешь подкрасить волосы, — приказывала Зулема, обращаясь ко мне на столь нежданно-негаданно обретенном испанском.

По-моему, больше всего на свете она ненавидела волоски на собственном теле; нет, с растительностью на теле мужчины она вполне была готова мириться: в конце концов, мужчины, по ее разумению, были всего лишь особой породой животных. Она кричала, когда я удаляла эти волоски, накладывая ей на кожу смесь из горячего растопленного сахара и лимона, но и думать не думала отказываться от столь болезненной процедуры, после которой нетронутым оставался лишь темный треугольник волос на лобке. Она ненавидела запах собственного тела и выливала на себя немыслимое количество духов. По ее требованию я часто рассказывала ей сказки, главными героями которых выступали идеальные, с ее точки зрения, мужчины: длинноногие, широкоплечие, с сильными руками и могучим торсом; кроме того, по ее представлениям, эти существа должны были быть нежными и пылкими любовниками; мои рассказы она то и дело перебивала вопросами на тему того, как они ласкают своих возлюбленных, как, сколько раз и каким именно образом доказывают им глубину своего чувства на любовном ложе и какие нежные слова шепчут любимой женщине в минуты страсти. Такой перекос в сторону эротической составляющей моих сказок и слащавой идеальности главных героев казался мне нездоровым; я попыталась было вводить в свое повествование положительных героев мужского пола, во внешности которых было что-то примечательное, например небольшой дефект, лишь подчеркивавший их истинную красоту и душевное благородство; но, когда я предложила хозяйке положительного героя со шрамом на щеке, заканчивавшимся у самого рта, она почему-то не оценила моего юмора и пригрозила за такие шутки выгнать меня из дому. Впрочем, долго ругаться она не стала, потому что раздражение было тотчас же подавлено приступом глубокой отчаянной тоски.

Шли месяцы, я все больше привыкала к своему новому дому и к новой жизни; мне уже не хотелось возвращаться в столицу, и я старалась не вспоминать об испытательном сроке, который сама себе назначила. Я лишь надеялась, что и Риад Халаби забыл о моем дерзком, данном сгоряча обещании. Могу сказать, что в какой-то степени новые хозяева стали для меня моей семьей. К тому же я привыкла к страшной жаре, к страхолюдным игуанам, гревшимся на солнце, к арабской кухне, к тому, что время резко замедляет свой бег после полудня и день тянется едва ли не целую вечность. Я освоилась и с тем, что дни здесь ничем не отличались один от другого; я даже полюбила этот затерянный в джунглях городок, который с внешним миром соединяли лишь телефонная линия и извилистое разбитое шоссе. Подбиравшаяся со всех сторон к городку растительность была настолько густой и пышной, что однажды, когда грузовик на последнем перед городом повороте на глазах нескольких свидетелей слетел с дороги и свалился в овраг, его потом так и не смогли разыскать в непролазных зарослях: папоротники, лианы и филодендроны попросту поглотили огромную машину. Все жители Аква-Санты были знакомы друг с другом, обращались на «ты» и не имели друг от друга секретов. «Жемчужина Востока» была своего рода центром общественной да и светской жизни: здесь обсуждали текущие проблемы, здесь заключали сделки, здесь же влюбленные назначали свидания. О том, как поживает Зулема, никто не спрашивал; для жителей городка она была чем-то вроде привидения, скрывавшегося в задней части дома; от прочих призраков ее отличало разве что иностранное происхождение. За нежелание этой женщины общаться с соседями те платили ей той же монетой — равнодушием и даже некоторой неприязнью; другое дело — сам Риад Халаби, к которому в городке относились с глубочайшим уважением. Ему прощали даже то, что являлось, по местным меркам, серьезным нарушением норм этикета: люди прекрасно понимали, что он отказывается садиться с ними за стол вовсе не из высокомерия или неуважения, а только чтобы не огорчать их своим уродством. Несмотря на определенные возражения со стороны местного священника, мусульманин Риад Халаби стал крестным отцом многих здешних ребятишек, а некоторых даже назвали в его честь. Во многих спорах и конфликтах его голос оказывался решающим; к его мнению всегда прислушивались в любой сложной ситуации. Я старалась держаться поближе к нему, словно прячась в тени его авторитета; я была счастлива и довольна, что живу в его доме, и постепенно уже начала строить планы на дальнейшую жизнь; мне все нравилось в этом чистом, белоснежном просторном доме, заполненном ароматом плавающих в чашах с водой лепестков. Я перестала жалеть о том, что потеряла Уберто Наранхо и Эльвиру; более того, мне удалось создать в памяти вполне сносный образ крестной и вообще основательно перебрать кладовку с воспоминаниями, отложив самые неприятные из них в дальний темный угол. Взамен я стряхнула пыль забвения с образа мамы, и она нашла себе место в моем новом доме, куда являлась в виде едва заметного порыва свежего ветерка. В общем, я чувствовала себя если не счастливой, то по крайней мере довольной. Я немного выросла, и черты моего лица из детских постепенно становились такими, какими остались на всю жизнь.

— Все, хватит жить как кочевница-бедуинка, — заявил в один прекрасный день хозяин, — нужно зарегистрировать тебя, чтобы власти знали о твоем существовании.

Риад Халаби не просто сделал для меня много доброго: благодаря ему я обрела то, что не только определило мою дальнейшую судьбу, но и дало возможность выжить в самых трудных обстоятельствах. В первую очередь я имею в виду обретенное благодаря ему умение читать и писать, ну и конечно же, полученное его усилиями официальное подтверждение моего существования в этом мире. Вплоть до того времени никаких бумаг, свидетельствовавших о том, что я есть на свете, у меня не было; никто не зарегистрировал меня при рождении, я никогда не училась в школе и жила так, как будто меня не было вовсе. Хозяин через одного знакомого, жившего в столице, сумел получить для меня удостоверение личности, заплатив не только официальную пошлину, но и некоторую сумму сверху — лично для чиновника, проделавшего эту операцию; впрочем, как всегда бывает при работе государственных инстанций, без небольших неточностей не обошлось: в полученных документах я оказалась на целых три года моложе, чем на самом деле.

* * *

Камаль, второй сын дяди Риада Халаби, приехал к нему жить примерно через полтора года после меня. Он вошел в «Жемчужину Востока» так робко, что мы не увидели в его появлении никакого дурного предзнаменования и, уж конечно, даже представить себе не могли, что этот юноша пройдется по нашим судьбам разрушительным ураганом. В то время ему было двадцать пять, он был невысоким, щуплым, с тонкими руками и длинными ресницами и выглядел на редкость неуверенным в себе человеком; он весьма церемонно приветствовал нас: поднес руку к сердцу и смиренно склонил голову; Риад тотчас же перенял этот жест, и вскоре его уже со смехом передразнивали все дети в Аква-Санте. Камаль с детства жил в нищете и привык ждать от мира лишь неприятностей. Его семья, спасаясь от наступающей израильской армии, была вынуждена покинуть родную деревню, оставив врагу все свои богатства: унаследованный от предков участок земли с небольшим огородом и кое-какую домашнюю утварь. Мальчик рос в лагере палестинских беженцев, и ему была уготована судьба рано или поздно стать партизаном и воевать против евреев; неожиданно для себя самого он с возрастом стал осознавать, что его вовсе не привлекают ни тяжелые будни бойца партизанского отряда, ни героические подвиги, совершаемые во имя своего народа. Кроме того, он не разделял негодования отца и братьев по поводу клочка земли, символизировавшего для семьи нерушимость традиций и связь с прошлым. Его самого гораздо больше привлекал западный образ жизни; он собирался перебраться куда-нибудь в Европу и начать новую жизнь на новом месте — там, где его никто не будет знать и ему не придется заранее расписываться в особом уважении и почитании перед кем бы то ни было. Он с детства перепродавал разные мелочи на черном рынке, а когда подрос, принялся соблазнять многочисленных женщин из их лагеря, оставшихся вдовами после войны; в конце концов отец, уставший лупить палкой отбившегося от рук сына и прятать его от бесчисленных обманутых клиентов и нажитых врагов, вспомнил про племянника, уехавшего куда-то на край света, кажется в Южную Америку; имя Риада Халаби уже стерлось из памяти старика. Спрашивать мнение Камаля он посчитал излишним: в один прекрасный день просто взял сына за руку и фактически силой приволок в порт. Поговорив там с моряками, он пристроил парня юнгой на торговое судно, направлявшееся к берегам нужного ему континента. Последним пожеланием отца сыну было — не возвращаться как можно дольше, если, конечно, не случится чуда и он внезапно не разбогатеет. В общем, молодой человек прибыл в нашу страну точно так же, как тысячи и тысячи других иммигрантов: через несколько месяцев плавания судно бросило якорь у наших жарких берегов, именно там, где пятью годами раньше сошел с палубы норвежского парохода Рольф Карле. Из порта Камаль на автобусе доехал до Аква-Санты и угодил в горячие объятия родственника, который принял его, как и следовало ожидать, радушно.

50
{"b":"121233","o":1}