ЛитМир - Электронная Библиотека

Глава 4

Территорию детского сада по всему периметру огораживал невзрачный забор из сетки-рабицы, а вдоль забора с внешней и внутренней стороны росли аккуратно постриженные кусты акации. Понятно, что ответственные лица пытались хоть как-то облагородить этим элементом ландшафтного дизайна суровый внешний вид заграждения, но лично у меня острые колючки вызвали стойкую ассоциацию с колючей проволокой, и я никак не мог отделаться от мысли, что подхожу к режимному заведению. А тут ещё зацепился за слово "сад", намертво связанное в русском языке с глаголом "сажать", и что-то совсем на душе сделалось тоскливо. Дошло до того, что стал тихонько мурлыкать под нос про Владимирской централ, где гуляет ветер северный, да про этапы из Твери, где зла, как утверждают знающие люди, видимо-невидимо. И не знаю, в какие бы свирепые игры разума меня это всё в результате увело, но очень кстати вспомнил расхожую фразу "дети – цветы жизни", и с шансоном благополучно завязал. Люди ведь не только людей сажают, они ещё и цветы сажают. Люди, они такие противоречивые. Или, как любит приговорить Ашгарр: люди они такие люди. Что, впрочем, суть одно и тоже.

Серое, собранное из ребристых бетонных панелей, здание детского сада состояло из шести автономных двухэтажных блоков, присоединенных к одному центральному, и оттого немного походило на орбитальную космическую станцию. Каждый блок имел самостоятельный вход, и у каждого была разбита отдельная игровая площадка с полными до краёв песочницами, скрипучими качелями, аккуратно и пёстро выкрашенными лошадками, крокодилами, грузовиками и прочими образцами творчества виртуозов пилы и топора. На одной из таких площадок и возилась с подопечными девушка Вероника. Искал я её недолго, и прежде чем заметил, услышал, как она надрывно кричит:

– Павлик! Павлик Ефимов! А ну-ка слезай немедленно, кому говорю!

Покинув детей, собранных в кучу для какой-то весёлой и наверняка познавательной игры, моя клиентка спешила к беседке-вагону, прицепленному к несоразмерно маленькому паровозику. На крыше вагона, на самом её краю сидел вихрастый пацан в ярко-оранжевой ветровке и беспечно болтал ногами. Увещевания воспитательницы его, похоже, не слишком смутили. Призывая всем своим молодецким видом воздать должное его смелости, он имел наглость заявить:

– Вера Ника, ну чего вы шумите? В первый раз, что ли?

– Слезай немедленно! – строго (разве что только ногой не притопнула) потребовала запыхавшаяся девушка. – Ну что за беда. Ведь целый день себя прилично вёл.

– Сам удивляюсь, как так получилось, – недоумённо пожимая плечами, признался шустрый малый и при этом не сдвинулся с места.

Спокойно пройти мимо подобного безобразия я, конечно, не мог. Вспомнил справедливые слова поэта Даниила Хармса: "Травить детей – жестоко, но ведь что-нибудь надо же с ними делать", набавил шагу и сходу оказал Веронике посильную помощь.

– Что за дела? – возмутился пацан, после того, как я поставил его на землю. – Я вам что, кошка, что ли?

Отвесив ему в целях исключительно воспитательных отеческий подзатыльник, я поинтересовался:

– Чего выделываешься? Самый умный?

– Есть такое дело, – пробурчал пацан, гневно стрельнув глазами.

После чего воткнул руки в карманы, показал мне кончик языка и медленно, так медленно, словно в кандалы его ноги заковали, поплёлся к остальным ребятишкам.

– Вообще-то, он хороший, – зачем-то сказала Вероника.

– Даже не сомневаюсь, – провожая маленького индивидуалиста взглядом, отозвался я. – Просто жизнь у него, видимо, непростая.

Девушка смущёно улыбнулась, после чего, сложив у рта ладошки рупором, прокричала:

– Дети! Начинайте без меня, я сейчас подойду! – А затем перешла на драматический полушёпот: – Вы знаете, Егор Владимирович, а ведь у нас всё ещё хуже, чем я думала. Когда от вас пришла, с другими девочками поговорила, оказывается, у всех дети этот знак рисуют. Лида Базыкина, Зинаида Петровна, другие тоже к Гертруде Васильевне подходили, а она… Она… В общем, она и у них все рисунки забрала. И всё. И ничего. В смысле, не ответа, не привета. Вот. И ещё. Нина, напарница моя, призналась, что её и саму вчера тянуло рисовать. Представляете?

– Представляю, – сказал я спокойно и, расправив завернувшийся воротник её блузки, подумал: а почему бы, к примеру, не расспросить по интересующему меня делу вот этого пацана, Павлика Ефимова. Бойкий, не зажатый, за словом в карман не лезет – лучшего очевидца-свидетеля, пожалуй, и не сыскать. Показал Веронике жестом, чтоб помолчала чуток, и окликнул не успевшего отойти далеко мальчишку: – Павлик! Ефимов! – А когда затравленно оглянулся, поманил рукой: – Иди-ка сюда, разговор есть.

– Именно с ним побеседовать хотите? – спросила девушка. Судя по интонации, мой выбор её несколько озадачил. Кажется, она не особо верила, что этот записной хулиган захочет поделиться информацией с обидчиком.

Однако я свой выбор уже сделал.

– А чем он хуже других? Ребёнок как ребёнок. Вы, Вероника, пока идите к детям. Как закончу, я к вам сам подойду. Хорошо?

– Хорошо, – кивнула она. Замешкалась на секунду, как будто хотела что-то спросить, однако ничего не спросила, махнула ладошкой: а, ладно. И поспешила к расшумевшейся без присмотра детворе.

Для разговора с Павликом я выбрал большую беседку-веранду, расписанную сценками из культового мультика "Ну, погоди". Когда вошли, я присел на низкую лавку, а пацан запрыгнул на перила. Хотя наоборот было бы, наверное, удобнее.

– Вы ейный жених? – поёрзав попой, первым начал разговор пацан.

– Чей жених? – не понял я.

– Веры Ники.

– С чего ты взял?

– Да так.

Я покачал головой:

– Нет, не жених, просто знакомый

– Ясненько, – догадливо протянул Павлик, после чего, шмыгнув носом, поинтересовался: – Воспитывать будете?

– Обойдешься, – отрезал я и, достав сигареты, предложил: – Будешь?

Пацан сперва удивился, а потом решительно мотнул головой:

– Не-а, чего-то неохота.

– Тогда тоже не буду, – спрятал я пачку в карман. – В школу уже этой осенью?

– Ну.

– Хочешь?

– Не-а, походу такая же тоска.

Это кому как, подумал я. И уточнил, выдерживая всё тот же развязный стиль общения:

– Стало быть, забьёшь на школу?

– Куда я на фиг денусь, – ответил юный реалист и деланно-громко, явно кому-то подражая, вздохнул с оттяжкой. Однако печалился недолго, уже в следующий миг ухватился за поперечную балку и повис на ней, словно шимпанзе. Качнулся раз-другой и поинтересовался: – А чего это вы со мной, как с взрослым?

Пожав плечами, я подумал недолго и постарался честно объяснить:

– Ты только что плюху словил, но не захныкал и психовать не стал. Выходит, понял, что получил по заслугам. Осознание содеянного присуще взрослым, поэтому и разговариваю с тобой соответственно. Не хочу сюсюканьем унижать. Просекаешь?

– А фигли, – ответил пацан. Ловко спрыгнул на дощатый пол и. отряхивая руки, спросил делово: – Что у вас там за тема-то?

Вытянув из внутреннего кармана пиджака лист с заготовкой эрзац-пантакля, я разгладил его на коленке:

– Рисовал такое?

– Рисовал, – мельком глянув на рисунок, ответил пацан. А затем так же легко добавил: – Все рисовали.

– С чего-то срисовывали?

– Зачем? Так.

– "Так" – это как?

– Из головы.

Версия о кем-то наведённом на детей мороке стала проявляться всё отчетливее.

– Хорошо, – сказал я. – Из головы, так из головы. А ты, Паша, знаешь, что это такое?

Стрелял я наугад, без надежды на точное попадание, но пацан вдруг уверенно заявил:

– Знаю, конечно. – Выдержал многозначительною паузу и с важностью великой добавил: – Но это тайна.

– Понимаю, – сказал я уважительно. Огляделся по сторонам, будто проверяя, не подслушивает ли нас кто, и начал подкатывать: – А со мной не поделишься? Позарез нужно знать. Для дела одного важного. А?

14
{"b":"121236","o":1}