ЛитМир - Электронная Библиотека

НЕ ПОЛОВЦЫ СТРАШНЫ

Сказал мудрый человек: от стрелы, пущенной в цель, разделенный воздух тотчас опять сходится, так что нельзя узнать, где прошла она.

Зябко и хмуро в княжьей опочивальне. Мутный свет пробивается сквозь цветные решетчатые оконца, нехотя расплывается по покоям. Нет у него силы совладать с выползающим из углов сумраком.

Метель на дворе стонет, гонит снежные вихри куда-то в степь. Так вот и люди: подхватит их вихорь, словно стаю снежинок, закрутит, завертит и понесет невесть куда. И мнится им, что своею волею мчатся и кружатся.

Тяжко…

Нет мочи подняться князю. Пересилила хворь проклятая, свалила. Не ко времени свалила. В такую непогодь и раны острее ноют — память о бесславном походе.

Не обидно старику готовить саван смертный — пройден им путь земной. А Святослав не в тех годах, чтоб до конца испить чашу жизни своей. Сейчас бы только и начать все сызнова.

— Весна скоро. Перед теплом ветры злятся. Солнышко — оно жизнь пробудит. Жди его, Ольгович.

Кто это? А-а, Путята… Сгорбился, как сыч на овине. Нет, старик, видно, не знать больше весны. Выше головы не поднимешься.

— Свечи запали.

Гусляр вышел осторожно, будто крадучись. Тонко скрипнула под ногой половица.

Привязался старик к князю, словно к дитяти малому. Ни на шаг от него не отходит. Хозяином стал в тереме. Челядь вступает в опочивальню только с его позволения.

Путята вернулся с тресвечником. Тени заплясали по бревенчатым стенам. Осветилось дрожащим светом широкое ложе, прикрытое тяжелой занавесью.

Князь приподнялся. Очертила тень его тяжелый лоб, худые скулы, мягкую взъерошенную бородку. Кожа да кости — и в чем душа держится? Глаза нездоровым тревожным светом горят.

— Лежи, не натруждая себя. К болестям тоже хитрость надобна: притворись покорным — она и отпустит. А как отпустит, так поднимайся и скидывай с плеч.

Запрокинул Святослав голову на подушке, сказал упрямым полушепотом:

— И так одолею.

— Прямой тропой гору не перевалишь. Разума держись, а не упрямства.

Путята помолчал. Присел возле князя на резную лавку.

— О «Слове» моем какие вести?

— У доброго дела пути тернисты. Не враз, Ольгович, не враз.

— Истомился. Сам знаешь.

Снова заныла грудь, туман перед глазами поплыл.

Велика земля — Русь. Да разбросана, растерзана на лоскутные уделы, что полог заплатанный. Сердце недоброе чует: коль дохнет сейчас ветер с чужих краев — устоит ли она, не сломится ли? Не столь половцы страшны: сами они меж собой грызутся. Но придет такая сила, что навалится на Русь лоскутную, сомнет и по кусочкам к себе приберет…

Да, не половцы страшны… А кто?.. Или что? Может быть, само устройство Руси, когда вся воля в руках жадного князька? Но ведь издревле такой обычай. Нет, не издревле — прежде суд и дела решали седобородые старейшины с общего совета. Да и ныне в великом Новгороде князь — только воин, и призывают его не по наследственному праву, а по достоинству. А мирские и воинские дела решает там вече, весь город…

Недуг перебарывая, записал Святослав гневное и горькое сказание свое на листах из телячьей кожи.

Послал он его в стольный Киев — великому князю. И нет от него ни привета, ни весточки.

Зря успокаивает гусляр, все равно сомнения душу грызут.

…Видится Святославу — горит холодным голубым пламенем снег под луной, недвижна лохматая тень дуба. Стоит князь с невестой под дубом. И нет печали в ясных девичьих глазах, загорелись они надеждой и радостью. И будто встает над заснеженным лунным лесом Ярило-солнце красное. Протянул к ним мягкие лучи, словно руки, и неощутимо обнял ласковой теплотой.

В ЛОВЧЕЙ ИЗБЕ

Повелел боярин Ольстин отвезти половчанку в ловчую избу, в охотничью свою вотчину, чтобы скрыть от глаз ревнивой супруги. Приставлен был к невольнице верный слуга — боярский медвежатник Тум.

Страшен он видом. Вышиб проворный медведь рогатину из его рук и подмял. Спасибо, сам боярин с топором подоспел, а то бы совсем не сдобровать. С тех пор и ходит Тум, вбок согнувшись, будто подломленный: правое плечо под ухом, а левое вровень с грудью.

Равнодушно выслушал Тум от челядинцев Ольстинов наказ — не спускать глаз с невольницы. Не впервой быть ему свидетелем боярских утех. Только и сказал:

— Басурманка, стало быть. Ничего, привыкнет. Медведь на что лют, а и тот под батогом на бочке пляшет.

Половчанка стояла перед ним ни жива, ни мертва. От одного вида мужика прошел холодок по спине.

— В избе приберешь, щи сготовишь, корову подоишь, — тут же приказал он ей, повернулся и заковылял под горку в лес.

Ловчая изба совсем не похожа на избу. На пригорке стоял светлый, будто игрушечный, теремок. Рядом рос корявый дуплистый дуб, из-под которого струился ключ.

Половчанке была отведена светлица на два окна. Вскоре нагрянул боярин с разудалыми молодцами. Во дворе храпели кони, грызлись и лаяли собаки.

Ольстин распахнул ногой дверь, ввалился в избу. Он был в легком кафтане с вытканными на белой парче полумесяцами.

Половчанка бросилась ему в ноги:

— Продай меня князю! Пусти ко князю!

Боярин рассвирепел, глаза расширились, загорелись злобой. Он толкнул ногой половчанку. Подоспевший Тум сграбастал ее в охапку и свалил на скамью. Ольстин сорвал одежды и начал хлестать девушку ременной плетью:

— За князя! За пощечину! За князя! За непокорность!

Тум держал половчанку и сам вздрагивал при каждом ударе.

Не так от боли, как от позора, кричала и билась пленница.

Боярин тотчас же ускакал со всею свитой.

Половчанка слегла в горячке. Тум поил ее настоем трав и шептал заклинания.

— Хворь-хвороба, поди с моего тела во чисто во поле, в зеленые луга, гуляй с ветрами, с буйными вихрями; там жить добро, работать легко, в чем застал, в том и сужу.

Половчанка стала поправляться. Она осунулась, похудела, с тоской смотрела на лес, обступивший двор. Ей было страшно в этом лесу. Чудилось, что за темной хвоей хоронятся страшные дивы, кривоногие и лохматые.

Тум то исчезал на несколько дней, то ходил за ней по пятам, обучал русскому говору, болтал без умолку, хотя она мало что понимала в его речи:

— Есть, к примеру, плакун-трава. Она слезой наливается, когда солнце тучей прикроется. Есть осина-древо, колдунова напасть. Колдуну на могиле вобьют осиновый кол, значит, он из той могилы не встанет. Потому и трепещет осина в безветрие, что колдунова душа под ней ворочается. А есть кукушка-птица, бездомная девица. Полюбилась она соколу степному. Да не смогла жить в согласии: соколу степная ширь надобна, а кукушке дремучий лес. Улетел сокол в свои края, а кукушка осталась в лесу век вековать. Так и живет ни вдова, ни невеста, ни мужняя жена.

Иногда наезжал боярин. Невольница трепетала под его свирепым взглядом. Он заставлял ее ползать на коленях, подавать кушанья, петь половецкие песни. Захмелев, подставлял толстую ногу в узорном сафьяновом сапоге, и она покорно разувала его.

Тум уходил к старому дуплистому дубу у ключа и всю ночь молился.

— Перун, высокий богови! Великий и страшный, ходящий в гору, возводящий облака и ветры от полуденных краев, призывающий воду морскую, сотворяющий молнию и повелевающий дождям омыть лицо земли, производящий нам хлеб и снедь и траву скотам; исторгни гнев свой на мою голову, покарай меня за недобрые помыслы!

Когда отъезжал боярин, Тум зло обзывал половчанку чернорожей басурманкой, заставлял целый день работать, грозил побоями.

Как-то затеял он разговор о том, что в лесу есть тропинки и приведут они, куда захочешь. Конечно, если одна девица пойдет, то сгинет.

Половчанка удивленно глянула на него и ответила:

— Некуда мне идти. Рабыня я.

Тум озлился, хлопнул дверью. Несколько дней пропадал в лесу, но вернулся без добычи.

За избой у ключа под дубом лежала слоистая плита тонкого песчаника. Она обросла шелковистой травой. На этом камне половчанка чистила рыбу. Однажды она увидела, что край плиты разломлен и будто приподнят. Сквозь щель выбивалась нежная зеленая травка.

16
{"b":"121257","o":1}