ЛитМир - Электронная Библиотека

Я приказала мадам Кампан, чтобы для короля сделали набивной жилет — если на него когда-либо нападут, то у стражи будет время его спасти. Жилет был сделан из пятнадцати слоев итальянской тафты и имел широкий пояс. Я настояла, чтобы его испытали: он выдерживал обычный удар кинжалом и даже выстрелы.

Я боялась, что кто-нибудь узнает о нем, и в течение трех дней носила его сама, прежде чем мне предоставилась возможность передать его королю. Я была в постели, когда он примерил жилет, и слышала, как он шепнул что-то мадам Кампан. Жилет подошел ему, а когда король ушел, я спросила Кампан, что он ей сказал. Она сначала не хотела говорить, но я настояла:

— Вы лучше скажите мне. Вы должны понять, что будет лучше, если я буду все знать.

Она ответила:

— Его величество сказал: «Я согласен надеть эту неудобную штуку только для того, чтобы удовлетворить просьбу королевы. Они предательски не убьют меня. Их планы изменились. Они убьют меня другим способом».

— Я думаю, он прав, мадам Кампан, — ответила я. — Он говорил мне, что считает происходящее здесь аналогичным тому, что однажды произошло в Англии. Англичане отрубили голову своему королю Карлу I. Я боюсь, что французы привлекут короля к суду. Но я иностранка, моя дорогая мадам Кампан, а не одна из них. Возможно, они будут меньше стесняться, когда дело коснется меня. Весьма вероятно, они убьют меня. Если бы не дети, мне было бы все равно. Но дети, моя дорогая Кампан, что будет с ними?

У дорогой Кампан было достаточно здравого смысла, чтобы опровергать то, что я сказала. Она была настолько практичной, что немедленно уселась делать мне корсет, аналогичный королевскому жилету. Я поблагодарила ее, но сказала, что не буду носить его.

— Если они убьют меня, мадам Кампан, то это будет счастьем для меня. Это по крайней мере положит конец мучительному существованию. Меня беспокоят только дети. Но есть вы и добрая Турзель. Да я и не верю, что эти люди проявят жестокость по отношению к маленьким детям. Я помню, как была тронута та женщина. Это все из-за детей. Нет, им не причинят вреда. Поэтому… когда они убьют меня, не плачьте по мне. Помните, что я уйду в более счастливую жизнь по сравнению с тем, как я здесь страдаю.

Мадам Кампан встревожилась. На протяжении всего этого знойного июля она отказывалась спать в своей кровати. Она усаживалась дремать в моей комнате, готовая вскочить при первом же звуке. Я думаю, что однажды она спасла мне жизнь.

Было около часа ночи, когда я очнулась от дремоты, обнаружив, что мадам Кампан склонилась надо мной.

— Мадам! — прошептала она. — Прислушайтесь. Кто-то крадется по коридору.

Я села в кровати, прислушиваясь. Коридор проходил вдоль моих апартаментов и запирался с каждого конца.

Мадам Кампан бросилась к передней, где спал камердинер. Он также услышал шаги и был готов действовать. Через несколько секунд мадам Кампан и я услышали звуки борьбы.

— О, Кампан, Кампан! — вскричала я и обняла это дорогое, преданное создание. — Что бы я делала без друзей, подобных вам? Оскорбления днем и убийство ночью. Когда это кончится?

— У вас хорошие слуги, мадам, — сказала она спокойно.

И это было правдой — как раз в этот момент в спальню вошел камердинер, таща за собой какого-то человека.

— Я знаю этого негодяя, мадам, — сказал он. — Это слуга короля, занимающийся туалетом. Он признался, что вытащил ключ из кармана его величества, когда король спал.

Это был невысокий человек, а камердинер был высоким и сильным, и я была благодарна ему, в противном случае для меня все кончилось бы той ночью. Нет никакого сомнения в том, что этот жалкий негодяй думал заслужить одобрение толпы за то, что он намеревался совершить, — ведь они постоянно кричали об этом.

— Я запру его, мадам, — сказал камердинер.

— Нет, — ответила я. — Отпусти его. Открой дверь и выведи его из дворца. Он пришел убить меня, и если бы ему это удалось, то завтра народ с триумфом носил бы его на руках.

Слуга повиновался, и, когда он вернулся, я поблагодарила его и сказала, что сожалею, что он подвергался из-за меня опасности. На это он ответил, что ничего не боится и что у него есть пара очень хороших пистолетов, которые он всегда носит с собой, чтобы защитить меня.

Подобные случаи всегда глубоко трогали меня, и я сказала мадам Кампан, когда мы вернулись в спальню, что доброту людей, подобных ей и этому слуге, я никогда раньше не ценила, но сейчас, в это ужасное время, она нашла отклик в моей душе.

Она была тронута. Она решила заменить все замки на следующий день. Она также проследила, чтобы их заменили и у короля.

Для нас настало время большого Террора. Казалось, что столицу заполнил новый вид мужчин — невысоких, очень смуглых, гибких, свирепых и жаждущих крови — людей с юга, из Марселя.

С собой они принесли песню, написанную Роже де Лилем, одним из их офицеров. Ее назвали «Марсельезой». Скоро мы услышали, как ее распевают по всему Парижу. Призывающие к кровопролитию слова сочетались с вызывающе бравурной мелодией — она не могла не завоевать популярности. Она сменила распространенную до сих пор песенку «Саira»3, и каждый раз, когда я слышала «Марсельезу», она заставляла меня вздрагивать. Она преследовала меня. Мне казалось, я слышала ее ночью, когда пробуждалась от тревожной дремоты, так как в течение этих ночей я совсем не могла спать. Allons, enfants de la Patrie4.

Парки у наших апартаментов были всегда заполнены толпами людей. Они заглядывали в окна. В любой момент маленькая искра могла вызвать большой пожар. Откуда нам было знать, переживая час за часом, какие зверства нас ожидают? Уличные торговцы кричали о своих товарах под моим окном. «Скандальная жизнь Марии Антуанетты», — кричали они. Они продавали фигурки, изображавшие меня в различных неприличных положениях с мужчинами и женщинами.

— Зачем мне цепляться за жизнь? — спрашивала я у мадам Кампан. — Зачем принимать меры предосторожности для спасения жизни, которая не заслуживает того?

Я писала Акселю об ужасах нашей жизни. И указывала, что если наши друзья не выпустят манифест о том, что Париж будет атакован, если нам будет причинен какой-либо вред, то нас очень скоро убьют.

Аксель, я знала, делал все возможное. Во всяком случае, никто так неустанно не старался, как он.

Если бы только король обладал энергией Акселя! Я пыталась побудить его к действию. Под нашими окнами стояла стража. Если он покажется им, то такого предводителя они будут уважать. Я видела, как даже наиболее неотесанные революционеры испытывали благоговейный страх перед малейшим проявлением королевского достоинства. Я умоляла его выйти к солдатам якобы для проведения смотра.

Он кивнул. Он был уверен, что я права. Он вышел, но было горько видеть его семенящим между шеренгами солдат. Он стал толстым и неуклюжим, потому что ему больше не разрешали выезжать на охоту.

— Я верю вам, — сказал он им. — Я уверен в моей гвардии.

Я услышала хихиканье и увидела, как из шеренги вышел один человек и пошел вслед за ним, подражая его неуклюжей походке. Королю была необходима величественная осанка. Я оказалась в дураках, ожидая этого от Людовика.

Я почувствовала облегчение, когда он пришел обратно. Я отвернулась — мне не хотелось видеть унижения на его лице.

— Лафайет спасет нас от этих фанатиков, — сказал он с одышкой. — Не следует отчаиваться.

— Хотела бы я знать, — возразила я с горечью, — кто спасет нас от монсеньора де Лафайета.

Напряжение достигло предела, когда герцог Брауншвейгский выпустил в Кобленце манифест. Против Парижа будет применена военная сила, если против короля и королевы будет допущено какое-либо насилие или оскорбление.

Манифест послужил сигналом, которого здесь ожидали. Подстрекатели заработали с еще большей активностью, чем когда-либо. По всему Парижу люди маршировали группами — санкюлиты и одетые в лохмотья мужчины с юга. Проходя по улицам, они распевали: «Allons, enfants de la Patrie…»

вернуться

3

«Пойдет», «наладится».

вернуться

4

«Вперед, сыны отчизны»— первые слова «Марсельезы».

49
{"b":"12152","o":1}