A
A
1
2
3
...
67
68
69
...
86

Его гнев еще не остыл окончательно.

— Мадам, — продолжил он, — я хочу, чтобы вы помнили: я — король этой страны. Если я не желаю мыть ноги, значит, немытые ноги становятся сегодняшней нормой. Мои немытые ноги понравятся вам так же, как благоухающие конечности вашего брата. Мадам, здесь, в Беарне, живут мужчины, а не хлыщи и щеголи! Требую ли я, чтобы вы отказались от ваших ванн… молочных ванн, делающих вашу кожу такой белой? Нет, не требую! Так не просите меня, следовать извращенной моде безумного двора вашего брата.

— Я прошу сделать это, — сказала Марго, — если ты хочешь приблизиться во мне. Тебе так дороги грязь и пот твоего тела, что я не заставлю тебя расставаться с ними… если ты не будешь подходить в таком виде ко мне.

— Мадам, вы назначаете чрезмерно высокую плату за то, что мне не слишком-то и нужно.

С этими словами он покинул ее и отправился к Дайель. Марго обрадовалась. Она ушла в свою спальню и отправила одну из фрейлин с запиской к де Люку, принесшему манеры и обычаи Лувра в Нерак.

Находясь во владениях своего зятя, Катрин ощутила, что к ней возвращается ее прежняя сила. Ревматизм по-прежнему беспокоил королеву-мать, но ее настроение поднялось. Она приехала сюда выяснить, что делает Наваррец в своем удаленном от французского двора королевстве, какими ресурсами он располагает. Она хотела с помощью дам из Летучего Эскадрона выведать у здешних министров наваррские секреты. Официальными целями визита были примирение королей Наварры и Франции, проведение в Нераке совещания гугенотов и католиков, очередная попытка устранения религиозных противоречий. Катрин казалось, что она добилась определенного успеха. Она меняла свой цвет в соответствии с ближайшим окружением, точно хамелеон. Находясь в бастионе гугенотов, она сочувствовала им. Она даже освоила простую речь, которой отдавали предпочтение эти люди; Катрин отказалась от экстравагантного, напыщенного языка, вошедшего в моду при французском дворе. Иногда все это начинало смешить Катрин; она запиралась в ее покоях с фрейлинами, и они пародировали «язык Ханаана», как называла Катрин пуританскую речь; они добавляли к ней скабрезности; Катрин смеялась при этом до слез, которые текли по ее щекам. Но на следующий день она невозмутимо приветствовала гугенотов и обращалась к ним на упрощенном французском так естественно, словно всю жизнь говорила на нем.

Не начинали ли гугеноты забывать ходившие о королеве-матери слухи? Не начинали ли эти люди доверять ей? Резня Варфоломеевской ночи черной тенью следовала за Катрин. Забудется ли когда-нибудь тот кошмар?

Марго сильно увлеклась Тюренном. Если бы можно было заставить ее уделять политике больше внимания, чем любви, каким бы союзником она стала бы! Тюренн был вторым по значению — после Наваррца — человеком неракского двора. Он являлся племянником Монморанси, родственником Наваррца и главным советником короля. Катрин могла бы приказать одной из дам Летучего Эскадрона соблазнить влюбчивого Тюренна, если бы он не увлекся Марго. Еще ни одна королева не имела такой строптивой дочери, подумала Катрин.

Проходили месяцы, в течение которых Катрин постоянно думала о короле Франции; иногда ее охватывало сильное желание находиться рядом с ним; она утешала себя тем, что выражала свои чувства в письмах. Своей близкой подруге, мадам д'Узе, которую она оставила при дворе в качестве своей шпионки, Катрин писала: «Сообщай мне новости о короле и королеве. Я завидую тебе — ты видишь их. Никогда с момента рождения Генриха я не лишалась этого счастья так надолго. Он находился в Польше восемь месяцев; сейчас уже прошло семь с половиной; разлука с любимым сыном продлится еще целых два месяца».

Переговоры католиков и гугенотов продолжались; было достигнуто некоторое соглашение. Наваррец заверил Катрин в том, что он хочет оставить жену у себя; Марго выразила согласие. Катрин была готова вернуться в Париж.

Наваррец был удовлетворен соглашением, которое он заключил с королем Франции через королеву-мать. Гугеноты и католики получали одинаковый статус во Франции; девятнадцать городов передавались гугенотам Катрин покидала Наварру, и это радовало Генриха, поскольку он не доверял своей теще и не любил ее. Она увозила с собой Дайель, которая была очаровательной любовницей; однако в последние недели Генрих положил глаз на хрупкое, трогательное создание — мадемуазель де Ребур, отличавшуюся от всех прежних женщин короля Наварры — раньше Генрих предпочитал дам, пышущих, как он сам, здоровьем. Нет, он без сожаления предвкушал отъезд королевы-матери.

Марго так глубоко увязла в романе с красивым Тюренном, что позабыла о своей тоске по Парижу. Катрин отправилась назад на север; никто не пустил по этому поводу слезу.

Но ее волнения не закончились. Была предпринята попытка восстания в Салюсе — городе, важность которого определялась его нахождением на франко-итальянской границе Белльгард, правитель салюсского доминиона, прибыл в столицу и превратил ее в крепость.

Катрин услышала эту новость, когда путешествовала по Дофинэ, она вызвала Белльгарда к себе, но он проигнорировал приказ королевы-матери; она приказала герцогу Савойскому доставить к ней правителя Салюса; Катрин несколько недель испытывала раздражение из-за того, что ее свидание с Генрихом откладывается; наконец мятежника привели к королеве-матери.

Она приняла Белльгарда и герцога Савойского в присутствии кардинала Бурбона.

Катрин с грустью в голосе говорила им о достоинствах короля; обо всем сделанном им для своих подданных; она заявила, что испытала потрясение, узнав о существовании людей, не ценящих доброту монарха. Она немного поплакала. Произнесла свои любимые фразы: «Разве я не просто слабая женщина? Что я могу сказать вам? Как я должна поступить с предателем?»

Белльгард был так тронут слезами и красноречием Катрин, что заплакал вместе с ней; но когда она спросила его, что он собирается делать с салюсским доминионом, он наконец заговорил о религиозных противоречиях между его народом и французским двором; он подчеркнул, что необходимо принять во внимание волю граждан. Он сказал Катрин, что не может взять на себя ответственность за случившееся; народ избрал его своим глашатаем, потому что он — правитель Салюса.

— Месье, — сказала Катрин, отбросив образ слабой вдовы. — Я приехала сюда, чтобы раз и навсегда решить этот вопрос. Мы оба не покинем этот город, пока вы не поклянетесь в верности королю. Если вы не сделаете это…

Она пожала плечами и позволила себе продемонстрировать одну из тех ее улыбок, которые всегда пробуждали страх в людях.

Результатом беседы Белльгарта с королевой-матерью стало то, что он в присутствии совета поклялся в верности королю. Но Катрин не была удовлетворена этим поступком Белльгарда. Она окружила его шпионами; теперь она знала о каждом произнесенном им слове, о любом его шаге.

— Я не доверяю человеку, предавшему короля, — сказала она кардиналу Бурбону. — Делать это было бы неразумным.

Она определенно не доверяла Белльгарду. Однажды ночью он скоропостижно скончался. Еще днем он чувствовал себя отлично, съел обильный ужин, выпил обычное количество вина.

Теперь Катрин была свободна и могла отправиться к сыну.

Обняв благоухающего Генриха, она пролила искренние слезы.

Катрин быстро поняла, что за время ее отсутствия многое изменилось во французском дворе; она спрашивала себя, не следовало ли ей остаться в Париже вместо того, чтобы мирить католиков с гугенотами и налаживать брак людей столь ленивых и аморальных, что шансов на совместное счастье у них было не больше, чем у представителей враждующих религий?

Ее сильно взволновала деятельность одного человека, о котором она недостаточно много думала во время своего пребывания в Наварре. Забывать о существовании герцог де Гиза было неразумно.

Катрин обнаружила, что с момента ее отъезда из Парижа Католическая лига значительно окрепла. Она пустила корни по всей стране; в большинстве городов образовались ее отделения. Лигу поддерживали Рим и Испания. Чего она добивалась? Катрин была уверена, что истинная цель отличалась от провозглашаемой. Говорили, что Лига стремится дать людям утешение и покой, но Катрин подозревала, что смысл ее активности — утверждение власти одного человека.

68
{"b":"12156","o":1}