ЛитМир - Электронная Библиотека

Она вздрогнула. Она ненавидела, когда ей напоминали о ее возрасте. Мне не стоило этого говорить. Мое горе лишило меня разума.

– Как сильно бы Вы ни ненавидели меня в прошлом, – продолжала я, – молю Вас забыть это. Он мертв… наш любимый Лейстер… он ушел навсегда. Если бы он был с нами сегодня, он пал бы здесь на колени вместе со мной.

– Молчи! – закричала она. – Как ты смеешь приходить сюда… Волчица. Ты обольстила его своими похотливыми манерами. Ты отобрала у меня лучшего из людей, которого я любила, лучшего, который когда-либо жил на свете. Он пустился ради тебя на обман… А теперь этот твой сын-предатель заслуживает топора и плахи. И ты – ты из всех женщин одна – дерзнула прийти сюда и молить меня пощадить предателя.

– Если Вы позволите ему умереть, Вы не простите себе! – крикнула я, и чувство осторожности покинуло меня в отчаянной попытке спасти сына.

Она некоторое время молчала. Ее хитрые глаза блеснули слезой. Она любила его. Она была тронута.

Или когда-то любила его.

Я горячо поцеловала ее руку, и она отдернула ее, но не негодующе, а почти с нежностью.

– Вы спасете его, – умоляла я.

Но королева уже заменила ту нежную женщину, которую я на мгновение увидела в ней. Она медленно проговорила:

– Я согласилась увидеть тебя, Леттис, ради Лейстера. Он бы просил меня об этом. Но даже если бы он стоял тут на коленях передо мной и просил о том, о чем умоляешь ты, то и тогда бы я не смогла сделать этого. Ничто не может спасти твоего сына… и мужа. Они слишком далеко зашли. Я не смогу, даже если бы и желала, остановить теперь казнь. Есть моменты, когда нужно идти только вперед. Не оглядываться назад. Эссекс шел вперед с открытыми глазами и намерением уничтожить самого себя. Я должна подписать ему смертный приговор, и мы с тобой должны сказать этому глупому мальчишке «прощай».

Я покачала головой. Я была вне себя от горя. Я наклонилась и поцеловала край ее платья.

Она стояла и смотрела на меня, а я подняла глаза и увидела в ее глазах сочувствие. Затем она сказала:

– Поднимись. Я устала. Прощай, кузина. Мне думается, что это очень странная пляска наших жизней: моей, твоей и этих двоих мужчин, которых мы любим. Да, мы с тобой очень любили двух мужчин. Один ушел от нас, другой уйдет вскоре. Возврата нет. Пусть будет то, чему суждено быть.

Как старо она выглядела со следами горя на лице!

Я собиралась еще раз умолить ее, но она покачала головой и отвернулась.

Я была в отчаянии, но ничего не оставалось, как уйти и ехать обратно в Лейстер Хауз.

Мне не хотелось верить, что она не смилостивится. Я твердила себе, что когда дойдет до подписания смертного приговора, она не сможет сделать этого. Я видела по ее лицу: она любила его. Не так, как любила Лейстера, но все же – любила. Я надеялась.

Но она подписала приговор, и я впала в отчаяние. Затем она отменила приговор, и я была счастлива, но на короткое, Боже мой, на какое короткое время, потому что она вновь передумала, несомненно, убежденная своими министрами.

Она еще раз подписала приговор, и, на сей раз, возврата не было.

В среду, 25 февраля, мой сын, одетый в черное, вышел из Тауэра и был привезен на высокий двор позади Башни Цезаря.

Когда он положил голову на плаху, он громко молился.

Весь Лондон был погружен в скорбь, а палач был схвачен толпой и отбит у нее лишь перед тем, как они собирались убить его. Разве то была его вина – бедный человек!

Королева закрылась ото всех и скорбела, а я оставалась в спальне Лейстер Хауз и ожидала новостей о своем муже.

По прошествии недели после казни Эссекса бедный Кристофер был допрошен, признан виновным и 18 марта обезглавлен в Тауэр Хилл.

СТАРАЯ ЛЕДИ ИЗ ДРЕЙТОН БАССЕТ

Итак, я снова осталась вдовой, я потеряла сына, которого, несмотря на его безрассудство, я любила более всех на свете. Мой молодой муж умер вместе с ним, и теперь мне предстоит жить уже одной.

Все изменилось. Королева более не претендовала на вечную молодость. Мне было шестьдесят, а ей должно быть шестьдесят восемь: две старые женщины, которые более не думали друг о друге. Все кажется в далеком прошлом: времена, когда мы с Лейстером были в тайной связи, когда мы состояли в тайном браке и когда я страшилась ее гнева.

Я слышала, что она скорбит о мужчинах, которых любила: о Лейстере и Эссексе, и она все еще оплакивает Берли, Хэттона, Хинеджа и прочих фаворитов. Слышали, будто она сетовала, что в наше время таких больше нет, забывая о том, что они казались богами рядом с ней – богиней. Теперь она просто старая женщина.

Два года спустя после смерти Эссекса она умерла. Она до конца несла свою королевскую гордость, и, хотя страдала от жестокой болезни, она ходила пешком и ездила верхом, как только могла вновь подняться с постели, для того, чтобы ее народ видел свою королеву.

Она простудилась, и решила ехать в Ричмонд, который она считала наиболее комфортным из всех дворцов. Ее простуда становилась все серьезнее, но она не пожелала ложиться в постель, и когда Сесил, умоляя ее, сказал, что для блага своего народа она должна сделать это, она ответила со знакомым королевским апломбом: «Маленький человечек, запомни: слово должна – не для подданных по отношению к королеве».

Но когда оказалось, что она не может стоять, то было приказано принести подушки, и она легла на пол.

Когда мы услышали, что королева умирает, над страной нависла тишина. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как рыжеволосая молодая женщина двадцати пяти лет в Тауэре провозгласила свою решимость жить и работать для блага страны. И она исполнила свое обещание, никогда не забывая о своей миссии. Англия была для нее выше всего: выше любви, выше Лейстера, выше Эссекса.

Когда она уже настолько ослабела, что не могла сопротивляться, ее отнесли в постель.

Она умерла 24 марта 1603 года, накануне Благовещения святой Девы, как было отмечено.

Даже время для смерти она выбрала подходящее.

Так, они ушли все – все, кто наполнял мою жизнь, и все, ради которых стоило жить.

Теперь я старая женщина – бабушка, которая должна проводить дни в покое и затворничестве.

На трон вступил новый король, Джеймс VI Шотландский стал Джеймсом I, королем Англии. Беспокойный, подозрительный, не слишком располагающий к себе монарх.

Отошли в прошлое блеск и пышность двора Елизаветы, и у меня не было желания быть представленной к новому двору.

Я уехала в свой дом в Дрейтон Бассет, где решила вести жизнь провинциальной леди. Это было почти как второе рождение. Обо мне иногда вспоминали как о матери Эссекса и жене Лейстера; я и в провинции содержала дом как королевский, и это доставляло мне удовольствие.

Мои внуки часто навещают меня. Их много; мне нравится с ними болтать, а им слушать истории о прошлом.

Только одно неприятное событие взволновало мою жизнь в эти годы. В год смерти королевы Роберт Дадли, сын Лейстера и Дуглас Шеффилд, старался доказать, что между его родителями был узаконенный брак. Естественно, я не могла позволить ему доказать это, поскольку тогда я лишилась бы львиной доли своего состояния.

Это было неприятно, и в этом, как и во всех подобных случаях, был элемент страха: вдруг предполагаемое окажется правдой.

Этот человек настаивал на том, что его родители были повенчаны, а он – законный сын Лейстера.

Он был с Эссексом в Кадизе, и когда он вернулся, овдовев, начались неприятности: он женился и его жена была дочерью очень влиятельного джентльмена, сэра Томаса Лея. Именно этот человек настоял, чтобы Дадли опротестовал в суде акт своего незаконного рождения. Он сделал это, и я рада сказать, что безуспешно, но он был столь зол, что попросил разрешения оставить страну на три года.

Получив разрешение, он отбыл из Англии, прихватив с собой свою прекрасную кузину, которая переоделась в мужское платье и изобразила его пажа. Он оставил в Англии жену и детей и никогда к ним больше не вернулся: из этого видно, что он был безответственный человек.

88
{"b":"12160","o":1}