A
A
1
2
3
...
31
32
33
...
77

– Для меня это величайшая радость. Генриетта будет в восторге.

– Она может приехать в Лувр и помочь моим сыновьям в осуществлении планов увеселений, которые они задумали устроить. Не сомневаюсь, она будет им очень полезна.

Генриетта-Мария едва не забыла о благоразумии: ей так хотелось подсесть поближе к королеве-матери Франции, поболтать как мать с матерью о достоинствах и достижениях их отпрысков, помечтать с ней о счастливом браке ее дочери и Людовика. Но на помощь пришло честолюбие, и она взяла себя в руки.

Она сидела, слушая, как Анна рассказывает о Людовике: в семь лет Людовик получил выговор за богохульство, в восемь – щеголял в розовом сатиновом костюме с золотыми кружевами и розовой лентой, отменно танцуя и блистая грацией и красотой; а вот Людовик, болеющий лихорадкой; мать четырнадцать дней только и делала что молилась, плакала и молилась; а ребенок даже в болезни был такой сладкий и терпеливый; вот он приглашает мальчика-слугу присоединиться к его игре, вот он выбирает для игры девочку-прислужницу, влюбляется в нее и хочет сделать королевой, чтобы самому прислуживать ей, а вот ссора с братом, где он утверждает, что Филипп во всем должен подчиняться Людовику. И так далее, и тому подобное, пока она не встала, чтобы уйти.

После ее ухода Генриетта-Мария немедленно послала за дочерью, а когда та пришла, горячо обняла ее.

– Мама, мама, что произошло, отчего ты такая счастливая? Новости от Чарлза?

– Всегда и везде на первом месте Чарлз. Существуют и другие люди, с которыми тебе придется соприкасаться отныне. Тебе следует нанести визит королю и его брату; завтра утром ты отправляешься в Лувр, чтобы помочь организовать им балет для нашего общего увеселения.

– Я?.. Мама!.. – Генриетта отпрянула.

– Боже, Боже! – застонала королева. – Не будь гусыней!

Она ущипнула дочь за щеку.

– Помни о том, что я сказала. Хотя ты всегда должна помнить, что являешься дочерью короля, пренебрегать оказанной тебе милостью не стоит. Доченька моя, это великая новость! Мадемуазель, сама мечтающая выйти замуж за Людовика, оказалась в опале и выслана в провинцию, и тебе, девочка моя, предстоит занять ее место в играх и развлечениях Людовика и его брата. Соглашайся со всем, что скажет Людовик, принимай его сторону в ссорах с братом. И помни все, что я тебе говорила.

– Да, мама, – прошептала Генриетта. Ей хотелось, чтобы Чарлз оказался в Париже и она могла рассказать, как тяжело у нее на душе. Он бы понял и утешил. А без Чарлза было так одиноко и совсем не с кем поделиться.

Два мальчугана ожидали свою кузину. Людовик был в нетерпении.

– Маленькая девочка, – повторял он. – Теперь нам придется играть с маленькой девочкой. Почему это я должен играть с маленькой девочкой?

– Потому что ее брат король Англии, – ворчливо ответил Филипп.

– Король Англии. У англичан и без того должно хватать дел.

– Как недавно у французов, брат… Еще не так давно.

Людовик в раздражении покачал головой. Филипп постоянно пикировался с братом, поскольку был на два года моложе и носил всего лишь титул «месье», герцог Орлеанский вместо королевского.

Людовик злился недолго. Он был отходчив, хотя нередко и высокомерен – естественное в его положении качество. Изо дня в день ему приходилось слышать, что он наиважнейшая персона в мире. Совсем недавно его домашний учитель сказал ему, что Господь одарил его тем, чем не обладал даже его прославленный дед – Генрих IV, – симпатичной внешностью, почти неземной в своем совершенстве, прекрасной фигурой, располагающим к себе обаянием. И так было всю жизнь. Наставники никогда не заставляли его учиться, позволяя плыть по воле собственных влечений, и было просто чудом, что он вообще приобрел какие-то знания при всей своей страстной любви к развлечениям. Но с физическими достоинствами пришло желание делать то, что необходимо, и изредка это стремление становилось преобладающим. Так, на время в нем проснулось усердие к учебе, но потом страсть к игре в солдатики – его любимая из игр – захватила его целиком, и он начал устраивать сражения между молоденькими мальчиками, собранными в армии. Увы, год назад его Доблестная Рота была разогнана, поскольку ее подвиги приняли настолько ощутимый характер, что мать начала всерьез беспокоиться о сохранности сына, и Мазарини решился пойти против короля и положил конец опасным играм. После этого Людовик вернулся к танцам, и в частности, к балету.

Он преуспел и здесь, никогда, впрочем, не забывая, что похвала, полученная от кого-то из его окружения, не может быть полностью искренней, поскольку от своего гувернера месье Вийеруа ни разу не слышал отрицательного отзыва; если Людовик о чем-то просил, де Вийеруа неизменно отвечал:

«Да, конечно!» даже если не знал, о чем его собираются просить. Гораздо больше Людовик любил своего камердинера Ла Порта, который часто перечил ему и временами даже запрещал что-то. Самое большее, что мог сказать месье де Вийеруа, когда Ла Порт возражал против чего-либо, было: «Ла Порт прав, сир». Однако по сути гувернер никогда всерьез не ругал его и ничего не запрещал, даже если король проделывал сальто в постели и в конце концов падал и набивал здоровенные шишки на голове.

Людовику давно стало ясно, что в окружении таких подхалимов ему в его четырнадцать лет необходимо быть особенно бдительным.

– Те, кто снисходителен к вашим недостаткам, – сказал ему однажды Ла Порт, – заботятся не о вашем, а о собственном благополучии, и цель их заключается в том, чтобы, расположив вас к себе, воспользоваться монаршьим благоволением и разбогатеть.

Людовик никогда не забывал это предостережение. Он очень полюбил Ла Порта, ему нравилось, когда тот читал ему книги перед сном в постели. История Франции звучала в изложении Ла Порта так интересно, и Людовик с особенным вниманием прислушивался к критическим замечаниям в адрес прежних королей Франции.

Но в этот день он не желал примиряться с тем, что ему и Филиппу, придумывавшим очередной балет, посылали в помощь маленькую девочку то ли восьми, то ли девяти лет.

Она появилась и преклонила колени: высокая для своего возраста, тонкая и очень тихая. Людовик нашел ее скорее даже безобразной, ибо уже начал разбираться во внешности женщин.

Он рос, окруженный красивыми женщинами, но среди камеристок его матери была одна, которая вызывала в нем необычные чувства при взгляде на нее. Это было странное ощущение, поскольку она была одноглазой и далеко не миловидна, плюс к этому – значительно старше его. Ей было, как он предполагал, лет уже около двадцати, она была замужем, очень дородна, но ему, он сам не понимал почему, все время хотелось смотреть ей вслед.

– Итак, вы приехали к нам, чтобы помочь поставить балет, кузина? – спросил Людовик.

– Да, сир. По приказу наших матерей.

– Тогда поднимитесь с колен, и мы расскажем вам о наших планах. Это будет грандиозный балет, и называться он будет «Свадьба Фетиды и Пелея».

Генриетта продолжала его слушать, Филипп тем временем откровенно заскучал и, отойдя в сторону, стал разглядывать себя в большом венецианском зеркале. Думая о своей привлекательной внешности, он начал взбивать кудри так, чтобы они падали только с одной стороны. Ему хотелось, чтобы вместо этой маленькой тихой девочки к ним прислали нескольких веселых молодых людей. При этой мысли Филипп улыбнулся: де Гиш был такой симпатичный и такой всепонимающий!

Он повернулся к брату, нахмурившемуся оттого, что его оставили одного объясняться с маленькой девочкой, ничего, конечно же, не понимающей в балете и прочих развлечениях: при взгляде на нее складывалось впечатление, что она только что покинула детскую.

Но лицо Генриетты по мере рассказа короля все более оживлялось, она заразилась его энтузиазмом.

– Вам, ваше величество, необходимо появиться в костюме Аполлона, – отважилась она высказать свое мнение.

– Аполлона? – воскликнул король с интересом.

– Да, сир. Бога солнца. Это будет самая эффектная роль в балете. Вы будете одеты в золотое платье, вокруг вашей головы будет сияющий нимб, чьи лучи ослепят каждого, кто посмотрит на вас, так что всем сразу станет ясно – перед ними бог солнца.

32
{"b":"12165","o":1}