A
A
1
2
3
...
55
56
57
...
77

Джеймс был хорошим моряком, но несмотря на это, им пришлось из-за штиля два дня тащиться через пролив; когда же они наконец прибыли в Дувр, их ожидал с блестящей свитой Чарлз.

Взглянув ему в лицо, Генриетта заметила разницу по сравнению с последней встречей. По возвращении на престол он стал еще беспечней, чем был, но цинизм – черта, приобретенная за годы скитаний, – остался в нем навсегда. С сестричкой Минеттой он держался по-прежнему нежно, заклиная не употреблять на каждом шагу «ваше величество», хоть он и восседает сейчас на троне.

С матерью он был любезен, вежлив и выказывал подобающую для таких случаев нежность. Народ, собравшийся поглазеть на встречу королевских особ, держался по отношению к Генриетте-Марии холодно-сдержанно; население Дувра состояло в основном из пуритан и квакеров и с недоверием взирало на католичку-королеву, зато юная принцесса их совершенно очаровала, и они громко приветствовали ее, чем доставили большое удовольствие Чарлзу.

– Видишь, мой народ во всем хочет сделать мне приятное, – шепнул он сестре. – Они будто бы понимают, что, приветствуя тебя, доставляют мне самое большое удовольствие, какое только возможно.

Он провел мать и сестру в Дуврский замок, где для них был подготовлен званый обед. Чарлз посадил мать по одну руку, сестру по другую.

– Меня прямо-таки переполняет счастье, – шепнул он Генриетте. – Скоро к нам присоединится Мэри, и тогда мы все будем вместе.

Генриетта вскользь упомянула о своем желании видеть среди них Генри.

– Будь он здесь, – сказал Чарлз, – мы бы заставили маму помириться с ним.

– Как он умер, Чарлз? – спросила она. – С разбитым сердцем? Ему хотелось перед смертью поговорить с мамой?

– Я был с ним, Минетта. Я поддерживал его, не давая отчаяться. Наверное, я богохульник, потому что сказал ему: если ты пойдешь навстречу матери, ты нарушишь слово, данное отцу, если же не нарушишь, то лишишься навсегда расположения нашей матушки. Правда на твоей стороне, брат. Не делай ничего во вред себе, и тогда в глазах Господа нашего ты будешь праведником.

– Ты хороший человек, Чарлз. Лучший в мире.

– Шутишь, Минетта. Самый большой распутник в мире или один из них, это точно! Сомневаюсь, есть ли на свете кто-то, кто мог бы сравниться по этой части со мной. Будь жив сейчас мой дед…

– Ты самый добрый в мире человек, а добро, как мне кажется, одна из главных добродетелей человеческих.

– Если я и добр, то только благодаря моей лености. Едва ли такую доброту можно назвать добродетелью. Нет, сестра, ты уж прости меня, но не надо видеть во мне нечто большее, чем я есть на самом деле, чтобы однажды не разочароваться. Люби меня за мои недостатки, это единственный способ любить такого человека, как я.

– Что за проблемы у Джеймса?

– Проблемы? Джеймс влюблен в жену, она в него. С каких пор это называется проблемой?

– Мама делает из этого проблему. Чарлз тяжело вздохнул.

– Она всегда ненавидела канцлера Хайда, – продолжала Генриетта. – И сказала на днях, что если его дочка войдет в одну из дверей Уайтхолла, то она выйдет через другую.

– Бедная мама! – сказал Чарлз. – Итак, она продолжает создавать проблемы там, где их в помине нет. Неужели она ничему не научилась и годы ссылки не вразумили ее?

Оказалось, что нет, и во время пребывания в Дувре, этой твердыне пуританизма, она настойчиво требовала того, чтобы в большом зале отец Сиприен де Гамаш отслужил Большую Мессу.

Чарлза терзали сомнения. Запретить мессу означало нарваться на неприятности. Разрешая же католическую службу, он рисковал вызвать раздражение среди местного населения.

Генриетта-Мария, эта маленькая сварливая женщина, восстала против дуврских пуритан! Он засмеялся напряженным смехом. Матери он боялся больше, и потому понадеялся, что под впечатлением пышного зрелища встречи, от которых народ успел отвыкнуть за годы правления пуритан, люди посмотрят сквозь пальцы на бестактность его маменьки. Он решил, что мудрее будет обидеть население Дувра, нежели попытаться перечить матери, которую еще предстояло примирить с женитьбой Джеймса.

Если не считать смерти Генри, омрачившей ее радости, и неясных тревог и страхов в связи с мыслью о предстоящем замужестве, это время показалось Генриетте самым счастливым в ее жизни. В вихре великолепных празднеств, подготовленных для нее братом, она всеми силами стремилась позабыть о прошлом и не думать о будущем.

Она открыла, что похожа на Чарлза. Как и брат, она обладала искусством отгонять прочь неприятные мысли. Так, она была очень огорчена за герцогиню Йоркширскую, которую отец держал под замком в своем доме, поскольку мать короля при каждом упоминании ее имени приходила в ярость, но, наслаждаясь обществом брата, она была готова забыть и о ней.

Мэри, принцесса Оранская, прибыла в Англию, и в ее честь были даны несколько балов и празднеств. Она, как и мать, клеймила Энн Хайд, и Чарлз, хотя его симпатии и лежали на стороне брата в силу природной лени не хотел утруждать себя длинными аргументами, споря с суровой матерью и старшей сестрой. Легче отложить вопрос о допущении герцогини ко двору в долгий ящик и предаться радости воссоединения с семьей, к чему он всегда стремился и наконец сумел осуществить.

Главный скандал двора касался герцогини. Говорили, что она шлюха, что герцог не отец ребенка, и казалось, не осталось ни одного плохого слова, не сказанного в ее адрес. Генриетту бросало в озноб от подобных сплетен, но она не знала, что ходят уже скандальные слухи о ней самой и брате Чарлзе. Ей и в голову не приходило, что придворные между собой обсуждали вопрос, что кроется за этой удивительной нежностью между королем и сестрой, и не слишком ли велики их чувства, чтобы быть всего лишь любовью брата и сестры.

Это был жребий Стюартов: где они, там скандал.

Даже если бы король ведал об этих слухах, он бы пальцем не шевельнул, чтобы опровергнуть их. Он был с одной стороны слишком ленив, с другой – слишком мудр, и всегда говорил, что никто не в силах остановить мысли людей, и не в меру бурное возмущение может быть воспринято как бесспорное доказательство вины.

Генриетта быстро рассталась с детством. Одним из свидетелей этого был Джордж Вильерс герцог Бэкингем. Почти такой же распутный, как и король, он обнаружил, что страстно влюблен в юную принцессу, и изо всех сил старался соблазнить ее. Он был на шестнадцать лет старше ее, опытен в искусстве соблазна – за плечами у него была огромная практика – как и его господин, являлся циником, только растерявшим за годы изгнания ленивую терпимость последнего. Бэкингем тотчас же разглядел в принцессе то, что привлекло к ней внимание сначала де Гиша, а затем и Филиппа.

Она не была пышнотелой, как большинство красавиц, похожих одна на другую, готовых идти на все, помани их только пальцем. Воздушная, утонченная, изящная, с веселым и в то же время невинным смехом, с умом, острота которого с каждым днем становилась все более очевидной, она была воплощением того специфического стюартовского шарма, что таился в ней и вдруг вырвался наружу. Теперь она с энтузиазмом танцевала, была весела, как все, источала живость и остроумие. Это была уже другая Генриетта.

– Господи Исусе! – восклицал Бэкингэм. – Она просто несравненна, эта маленькая принцесса. При виде ее я перестаю замечать достоинства других женщин.

Но все его ухищрения, изысканная галантность, обаяние и лоск не могли тронуть Генриетту. Она смотрела на него как на повесу и распутника. Чарлз был таким же, и она это знала, но Чарлз был любимым братом и никогда то, что она открывала в нем, не могло изменить ее любви к нему. Но влюбиться в жалкую тень собственного брата? Нет, ко всем остальным мужчинам она предъявляла совсем иные требования. Был только один человек, всецело удовлетворявший им. Такой человек должен быть хорош собой, обладать цельностью натуры и если не какой-то особой остротой ума, то добротой и порядочностью – в любом случае. Она встретила такого человека, но ей не следует о нем даже думать, потому что он не для нее.

56
{"b":"12165","o":1}