ЛитМир - Электронная Библиотека

Джованни Сфорца был человеком, который жалел сам себя, так он делал всегда. Его родственники мало заботились о нем — не больше, чем волновались за него его новые родственники, ставшие таковыми после его женитьбы на Лукреции.

Его юная жена — она оказалась нежным созданием, но ему не следовало забывать, что она одна из них — Борджиа, а кто же может доверять Борджиа?

Но в то время он хотел, несмотря ни на что, чтобы он и Лукреция в самом деле стали мужем и женой. У нее было милое невинное личико, и ему казалось, что он может довериться ей.

Теперь уже поздно об этом думать.

Теперь в Риме разыгрывается грандиозное представление: отъезд маленького Гоффредо в Неаполь, где он должен жениться на Санчии Арагонской.

Чезаре и Лукреция наблюдали за сборами брата в Неаполь. Мальчика должен будет сопровождать старый приятель Чезаре — Вирджинио Орсини, тот самый, который сделал жизнь Чезаре в Монте Джордано терпимой; ныне он был капитан-генералом арагонской армии.

Наставник Гоффредо также ехал в Неаполь, это был испанец дон Феррандо Диксер. Папа, желая показать, что не забыл свое испанское происхождение, две шкатулки с драгоценностями — подарками для невесты и жениха — доверил этому испанцу.

Итак, одиннадцатилетний мальчик с каштановыми волосами уезжал в чужой город, покидая Рим, уезжал к невесте, чтобы получить титул графа и принять командование отрядом воинов, девизом которого были слова «Лучше умереть, чем предать».

И только один человек наблюдал за отъездом Гоффредо с гордостью и одновременно с печалью. Материнская мечта Ваноцди осуществилась. Ее маленького Гоффредо признали сыном Александра, его ждет прекрасное будущее, и она была счастлива.

Но бывали моменты, когда ей хотелось стать простой небогатой римлянкой, жившей вместе со своими детьми; бывали моменты, когда она променяла бы на это все свои виноградники и дом вместе с цистерной.

Джованни Сфорца беспокоила зарождающаяся дружба между Неаполем и Ватиканом, которой способствовал брак Гоффредо и Санчии.

Он боялся показываться на улицах из страха встретиться с врагами своей семьи; он боялся врагов в самом Ватикане. У него была красавица-жена, но ему не разрешали с ней жить. Он был властелином Пезаро, города на побережье Адриатики, который казался ему, особенно сейчас, необыкновенно спокойным уголком, защищенным от всех раздоров горами, а рядом протекали благословенные воды реки Фольо. Окруженный с одной стороны морем, а с другой горами, Пезаро был наполнен свежестью в отличие от зловонного Рима. Душа Сфорца рвалась в Пезаро.

Он попросил аудиенции у папы, поскольку чувствовал, что больше оставаться в Риме он не может.

— Так что же, Джованни Сфорца, — начал Александр, — ты хочешь сказать мне?

— Святой отец, все в Риме считают, что ваше святейшество заключили соглашение с королем неаполитанским, врагом Милана. Если это действительно так, то я оказываюсь в затруднительном положении, будучи связан службой, которую получил благодаря вашей милости, и определенными обязательствами с Миланом. Я не знаю, как смогу служить двум хозяевам, не поссорившись ни с одним из них. Не соблаговолит ли ваше святейшество прояснить мое положение — как мне должным образом служить Ватикану, в то же время не становясь врагом кровной родне?

Александр рассмеялся:

— Ты слишком увлекаешься политикой, Джованни Сфорца. У тебя достанет ума служить тому, кто платит, Джованни съежился под ледяным взглядом папы. Всем сердцем он сожалел о том, что согласился жениться на Борджиа.

— Ты получил ответы на свои вопросы, сын мой, — продолжал папа. — А теперь оставь меня, и я умоляю тебя не слишком увлекаться политикой. Это не входит в твои обязанности.

Джованни покинул апартаменты папы и немедленно принялся писать своему дяде, Людовико Миланскому, передавая свой разговор с Александром и заявляя, что он скорее станет есть солому, на которой ему придется спать, чем он станет мужем дочери папы. Он отдавал себя на милость дяди. Но Людовико не был готов предоставить ему убежище. Людовико внимательно следил за крепнущей дружбой между Неаполем и Ватиканом; он не был убежден, что связь между ними так важна, как считают в Неаполе; папа был хитер, и Людовико предпочитал не иметь с ним дела.

Джованни проявлял нетерпение.

В Риме участились случаи заболевания чумой, вместе с этим рос и его страх. Положение, занимаемое им в Ватикане, позволяло покинуть Рим в любой момент, стоило ему только захотеть.

И в один прекрасный день, в сопровождении нескольких своих людей, он выехал из города и направился в Пизаро.

Лукреция не скучала по нему. Они редко виделись, вместе появляясь только на официальных церемониях.

Джулия посмеивалась над ней, когда они играли с маленькой дочкой Джулии, которой исполнилось два года.

— Думай теперь лучше не о прежнем любовнике, а о новом, — сказала Джулия подруге.

— Любовник! Он им никогда и не был, — задумчиво ответила Лукреция. Она выросла, теперь ей было четырнадцать лет. Джулии было столько же, когда она стала возлюбленной Александра.

— Конечно, не показывай радость по поводу его отъезда так уж открыто, — посоветовала Джулия.

— Когда святой отец навестит нас? — спросила маленькая Лаура, теребя юбки матери.

Джулия подхватила девочку на руки и едва не задушила ее в объятиях.

— Скоро, я уверена, совсем скоро, моя дорогая. Он не может долго пробыть без своей маленькой Лауры, правда?

Лукреция смотрела на мать и дочь по-прежнему задумчивая, вспоминая о том времени, когда тот же самый отец восхищался другими детьми, приходя в детскую. Александр, который оставался нежным отцом ко всем своим детям, совсем не изменился с тех пор, когда она и братья были маленькими детьми. Теперь они выросли, и ей казалось, что со всеми, кроме нее самой, произошло в жизни что-то чудесное и волнующее. Она вышла замуж, но это не было настоящим замужеством; она могла радоваться, потому что муж уехал. От чего уехал — от чумы или от нее? Неважно. В любом случае он трус. Да, она уверена, он трус.

Она мечтала о любовнике, таком блестящем, как ее отец, таком красивом, как ее брат Джованни, таком волнующем, как Чезаре, а ей навязали незначительного человека, вдовца, холодного и безразличного, который даже не возразил против поставленных ему условий. Ее выдали замуж за труса, который уехал от чумы и даже не попытался взять ее с собой.

Не то чтобы она хотела поехать. Но, думала она, если бы Джованни Сфорца проявил настойчивость, чтобы увезти ее с собой, она поехала бы.

— Джулия, — обратилась она к подруге, — как ты думаешь, теперь, когда Сфорца оставил меня, отец затеет развод?

— Это будет зависеть от того, — ответила она, убирая длинные светлые волосы со лба дочери, — насколько важным представляется ему этот брак.

— Какая может быть от него сейчас польза?

Джулия подошла к девушке и положила ей руку на плечо:

— Совсем никакой. Папа решит, расторгать ли ваш брак, и потом у тебя будет хороший муж… который заявит, что его не устраивает женитьба, совсем не похожая на женитьбу. К тому же ты выросла. Ты достаточно взрослая. Да, на этот раз у тебя будет прекрасный муж.

Настоящий муж.

Лукреция улыбнулась. — Давай вымоем волосы, — предложила она.

Джулия согласилась. Это было их любимое занятие, потому что их золотистые волосы нужно было мыть каждые три дня, иначе они становились темнее и утрачивали блеск, так что девушки тратили довольно много времени на уход за волосами.

Они болтали о будущем муже Лукреции, который появится после того, как папа освободит ее от Джованни Сфорца. Лукреция представляла себя в малиновом платье, украшенном жемчугом. Она опускается на колени и стоит на подушечке перед папой, произнося: «Беру в мужья по доброй воле». А стоящий рядом с ней мужчина имеет неясный облик, но очень напоминает внешностью отца, а некоторыми чертами характера походит на братьев.

Ей казалось, что рядом с ней, преклонив колени, стоит один из Борджиа.

29
{"b":"12166","o":1}