ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Скоро, – говорил он, – я снова буду зарабатывать.

Но здоровье его не поправлялось; более того, оно ухудшалось. Давид Янг стал бывать у них чаще, чем прежде.

– Тебя не забудут, – сказал он Уильяму. – Однажды станет известно, что ты был отправлен в тюрьму не за продажу тех глупых листков – их продавали сотни людей, и на них не обращали внимания, – а потому, что осмелился выступать в защиту бедных.

Давид Янг ходил по мансарде с горящими глазами и сжатыми кулаками.

– Мы должны добиться избирательного права для трудящихся. Почему не может каждый человек иметь возможность выбрать того, кто будет представлять его в парламенте? Первый билль о реформе парламента не решил вопроса. Мы должны добиться избирательного права для тех, кто не платит ежегодную десятифунтовую ренту, как и для тех, кто платит. Мы должны добиться одинакового жизненного уровня.

Уильям слушал с сияющими глазами, и Аманда чувствовала, что он оживал во время визитов Давида Янга. Сама она тоже заинтересовалась теориями Давида; он казался таким милым молодым человеком, таким бескорыстным, стремящимся жить не для себя, а ради блага других. Ей бы хотелось, чтобы такое впечатление о мистере Янге не изменилось; она хотела бы относиться к нему так же, как Уильям.

В один из тех дней Давид уговорил ее оставить свою работу и поехать с ним погулять в Креморн-парк.

– Аманда, – заговорил он с ней во время прогулки по аллеям, – вам не следует жить там, где вы живете.

– Никому из нас не следует находиться там, – ответила она.

– Вас это особенно касается.

– Но ведь вы говорите, что мы все равны. Чем же я отличаюсь?

– Вы знаете чем. Вас воспитали для другой жизни. Поезжайте и поживите с моими родными в загородной усадьбе.

– Если я побуду у ваших родственников, это не изменит моего положения, – сказала она. – Я должна буду вернуться в мансарду шить сорочки.

– Возможно, вам и нет надобности возвращаться в мансарду, – продолжал он.

И она представила себе жизнь в уютном доме, уединение и десятки преимуществ цивилизации, которые она оценила лишь после того, как потеряла их. На какой-то миг она поддалась искушению. Он не так высокомерен и не такой собственник, как Энтони; но ведь она его не любила. Если бы она стала теперь искать легкий выход из положения, ее победа над прошлым была бы неполной.

– Подумайте об этом. Вам не следует там оставаться. Это место не для вас.

– Вы очень добры, но я думаю, что и вы полагаете, что у богатых одни права, а у бедных – другие... по крайней мере у тех, кто был богат прежде.

Он вспыхнул.

– Мы говорим о разных вещах, – возразил он.

Уильяму оставалось жить недолго. Он это знал; знали это и Аманда, и Лилит.

Именно потому, что он это знал, он решился сказать Аманде о своих чувствах к ней. Случилось это однажды после полудня, когда он лежал на матрасе в своей комнате в мансарде, а она пришла туда с шитьем.

Оправившись после приступа кашля, он сказал:

– Мне уже никогда не поправиться. Она возражала, но он покачал головой.

– Нет, – продолжал он. – Не поправиться. Мисс Аманда... я надеюсь, что вы правильно поступили, приехав вот так в Лондон. Одно меня заботит, что с вами будет.

– Вы не должны об этом говорить, Уильям. Вы поправитесь. У нас все будет хорошо.

– Я люблю вас, мисс Аманда, – сказал он. – Я не должен был бы этого говорить... но я знаю то... в чем я уверен. Мне следовало бы помнить свое место. Я понимал, что с моей стороны это нескромно. Но этому трудно противостоять. Это началось с того момента, когда я впервые вас увидел. Но я никогда не помышлял признаться вам в этом.

– Уильям, – ответила она, – вы имеете право говорить о своих чувствах.

– Это другое. Когда я думаю о других людях, я считаю несправедливым, что одних называют знатью, что им следует кланяться и обращаться с ними с особым уважением, а прочих не принимать во внимание. Что касается вас, я чувствую, что это правильно и справедливо, так и подобает.

Она посмотрела вниз на свои пальцы, загрубевшие и исколотые иголками, и ничего не ответила, но по щекам ее потекли слезы.

Уильям смотрел на нее со смешанным чувством стыда и восхищения, потерянности и гордости.

* * *

Лилит не находила себе места, ведь Уильям умирал. Врач сказал ей, что он безнадежен. Теперь она думала только об Уильяме; она вспоминала дни их детства и то, что они вместе пребывали в материнском теле, и больше всего ей страстно хотелось дать ему возможность ощутить себя необыкновенно счастливым, прежде чем он умрет.

Что он желал больше всего? Она знала – жениться на Аманде. Он должен жениться на Аманде. Она приняла решение на этот счет.

Лилит говорила с Амандой во время их прогулки в парке. Ее настроение менялось чаще, чем обычно, – так казалось Аманде; она то печалилась и замолкала, то бушевала и возмущалась, а то вдруг повелевала и тут же умоляла.

– Уильям вот-вот умрет. Ты это знаешь, Аманда. Сколько ему осталось жить? Месяц, два? Что он знал в жизни, кроме тяжкого труда... и скотского отношения к себе? Ты родилась аристократкой. Ох, не отворачивайся. Это великое дело родиться аристократкой. У тебя было вдоволь еды и пуховая постель. Кажется, не так уж много. Но это потому, что они у тебя были. А я родилась способной добиться их. Мы – счастливицы. Уильям не такой. Уильям, он из породы несчастливых. Лишь один человек может сейчас что-то для него сделать – а я полагаю, что это вознаградило бы его за все лишения, – и этот человек – ты, Аманда. Ты могла бы дать ему такое счастье, о котором он и не мечтал. Ты могла бы дать ему почувствовать, что он не зря страдал. Ты... ты могла бы сделать это.

Когда они возвращались из парка, люди с любопытством поглядывали на них; глаза Лилит горели, ее кудри были теперь уложены в красивую прическу, она была изящно одета; Аманда выглядела совсем по-другому с ее светло-золотистыми волосами и огромными печальными ярко-синими глазами на бледном лице, в которых сверкали слезы.

– Почему бы тебе не сделать его счастливым? – требовательно спрашивала Лилит. – Это не было бы настоящим замужеством. Он умирает. Разве ты не понимаешь? Это было бы лишь для того, чтобы дать ему понять, что ты стала его женой... что он тебе небезразличен. Какой от этого мог бы быть вред? Не будет никаких супружеских отношений... если ты этого боишься! Он слишком болен, но я полагаю, что, если бы даже он был здоров, ты могла бы остановить его своим взглядом. Он тебя боготворит. Тебе никакого вреда, а для него это было бы дороже всего на свете. Ну почему ты не хочешь?

– Прекрати, Лилит. Прекрати эти разговоры.

– Тебе не хочется знать, кто ты есть? Ты – трусиха. Всегда была трусихой. Плачешь по пустякам... и думаешь, что ты ужасно добрая, потому что плачешь. А вот Уильям умер бы ради тебя, а ты не можешь забыть, что ты леди, не можешь дать ему то, что ему хочется больше всего на свете, хотя тебе это ничего бы не стоило!

– Я сказала прекрати, Лилит. Я решилась, я выйду замуж за Уильяма.

Лилит улыбнулась, восхищаясь своей властью. Ей все само идет в руки. Она страстно желала, еще много лет назад, когда бабка Лил говорила об этих вещах, заставить Аманду выйти замуж за Уильяма. И теперь это должно осуществиться. Говорится же в Библии, что вера сдвигает горы. Лилит уверовала, что если бы она захотела, то смогла бы доставить в Лондон из Корнуолла своего домового Вилли.

Итак, они поженились.

Аманда ни о чем не жалела. Она чувствовала, что до конца жизни будет помнить выражение радости на лице Уильяма, откинувшегося на свой матрас.

Он, бывало, говорил о будущем:

– Когда я поправлюсь, Аманда, я совершу что-нибудь великое. Пусть это странно, но я нутром это чувствую. Я знаю, Аманда; что я для чего-то предназначен. Понимаешь? Я почувствовал это, когда стоял рядом с мистером Янгом и говорил перед всеми собравшимися, рассказывал им о нестерпимых различиях в жизни богатых и бедных. Они слушали меня, Аманда. Когда я закрываю глаза, я вижу их... вокруг меня... лица подняты ко мне, а глаза восхищенные. Тогда я понял, что во мне что-то есть... какой-то дар Божий, Аманда. Я понял это так ясно, как будто мне было видение.

45
{"b":"12170","o":1}