A
A
1
2
3
...
76
77
78
...
93

Лилит была по-настоящему довольна. Она считала, что ловко устроила все в своей жизни. Иногда, правда, вспомнив Сэма, она вздрагивала и презирала себя за то, как она с ним обошлась. Несколько раз она прогуливалась в опасной близости к ресторанчику, но никогда не подходила так близко, чтобы увидеть его. Она не решалась. У Сэма были права на Лея, и если бы он узнал, где они живут, то мог бы вызвать ее в суд, а суды всегда принимал сторону мужчин, а не женщин, уходивших от мужей.

Она жила двойной жизнью; одна была полна чувственных наслаждений, получаемых украдкой – что само по себе лишь усиливало остроту ощущений, – и другая жизнь была жизнью матери Лея, очарованной его милым характером. Другие тоже ценили его за эти качества, значит, они действительно у него были, а не явились плодом воображения ее материнской гордости. Она видела, что Лей с каждым днем становился все более похожим на сына хозяев этого дома, все более утверждался в нем.

Лилит невольно радовалась, видя безразличие Керенсы к отцу, которого она звала приятелем, следуя примеру Лея и в этом случае, и во всех других. Доктора обижало и озадачивало отношение дочери, а сын Лилит выражал ему свою любовь, как будто он – сын Аманды; Керенса больше походила на дочь Лилит. Своевольная, с ней подчас просто не было сладу, а Лей рос ласковым и покладистым, добрым и заботливым. Другими словами, Лей являл собой совершенство, ни у одной матери никогда еще не было такого удивительного сына.

Когда они сидели в детской, Лилит делилась с Амандой своими мыслями.

– Я вот подумала... Лей больше похож на тебя, а Керенса – на меня. Знаешь, если бы мы родили своих малюток одновременно и была бы возможность их перепутать, я бы подумала, что нам их поменяли.

Дети рассеянно занимались своими кубиками, но, уловив, что говорят о них, мгновенно утратили интерес к раскрашенным кусочкам дерева, поскольку обсуждаемая взрослыми тема была интереснее многих других.

– Лей намного старше Керенсы, – сказала Аманда. – Он уже приобрел какой-то жизненный опыт... Они прислушиваются. Как бы мне хотелось быть хорошей рукодельницей. Я многому научилась, расставшись с детством, но все же мастерицей не стала.

– Смотри, Керри, – сказал Лей. – Это – Б. Б – белка.

– Б – белка, – повторила Керенса, разрушая дом, который она строила из кубиков до того момента, когда замерла, желая услышать, что еще скажут взрослые, упомянувшие ее имя.

– А вот это – К, – сказал Лей. – К – Керри. Керенса взяла кубик и нежно прижала к себе.

– Керри... Керри... Керри... – восторженно повторяла она. Потом она поднялась и неуверенно заковыляла. Лей успел подхватить ее, когда она повалилась. Она уцепилась за него, и они вместе упали на пол.

– Она обожает Лея, – прошептала Аманда.

– Возможно, они когда-нибудь поженятся. Хотела бы я на это посмотреть.

– Ты далеко загадываешь, – рассмеялась Аманда.

– Почему? Такие вещи решаются, когда дети бывают совсем Маленькими.

– И очень часто они не заключают браков, о которых за них Договорились.

– Я думаю, – заметила Лилит, – что родителям лучше знать.

– Я так не думаю, – мрачно возразила Аманда.

Какое-то время они молча шили. Потом Лей подошел и остановился у колена матери, а Керенса подползла к своей матери и забралась к ней на колени.

– Мама, – спросил Лей, – а когда я женюсь на Керри?

– Вы только послушайте! – воскликнула Лилит. – Он все слышит.

* * *

Керенсе было восемнадцать месяцев, когда Аманде стало ясно, что у нее будет еще ребенок. Она была очень рада; счастье Хескета омрачали вернувшиеся вновь страхи.

Сидя у туалетного стола в той комнате, что прежде была библиотекой, и расчесывая волосы, она через плечо взглянула на мужа и спросила:

– Хескет, ты рад, что будет ребенок?

– Да, любимая.

– А кажется, что... ты не совсем рад.

Он подошел к ней сзади, положил руки ей на плечи и прижался щекой к ее волосам.

– Прошлый раз все тянулось так долго, – сказал он. – Я откровенно боялся. Ожидание было ужасным.

Она рассмеялась.

– Но, Хескет, женщины каждый день рожают детей.

– Но ведь это какие-то женщины, – возразил он. – В этом все дело.

– Я, знаешь ли, очень сильная.

– О да. Но дело еще и в том, что ты для меня бесценна. Она вдруг поднялась посмотреть ему в лицо.

– Хескет, я уже много раз хотела поговорить с тобой. Глупо держать при себе всякие сомнения. Я хочу поговорить с тобой о Белле.

– О Белле?!

Она увидела, как напряглись мускулы его лица; он не мог спокойно говорить о своей первой жене или просто слышать ее имя.

– Что же... о Белле? – спросил он.

– Кажется, что она... память о ней... преследует тебя.

– Дорогая, что ты имеешь в виду?

– Ты не можешь забыть ее. Кажется, что... ты чувствуешь себя виноватым. Я понимаю. Мы любили друг друга, когда она еще была жива, и... мечтали о такой жизни, какой живем сейчас, не имея тогда на это права. Ты не можешь это забыть, не так ли? Хескет, дорогой, давай будем разумными. Ее больше нет. То, что случилось, было к лучшему.

– Да-да. То, что случилось, было к лучшему, – пробормотал он и обнял ее, прижав к себе, как будто боялся, что Белла рядом и пытается отнять у него Аманду.

– Значит, – продолжала она, – смешно чувствовать себя виноватыми. Мы не могли не полюбить друг друга. Мы так подошли друг другу. Без сомнения, на свете еще не было двух людей, которые бы так подходили друг другу, как подходим мы. Ты все еще считаешь так, Хескет?

– Всем сердцем верю в это, – ответил он. – Вот поэтому...

– Что? – нетерпеливо спросила она.

– Когда все прекрасно, человек начинает опасаться.

– Не начинает, если он благоразумен. Почему бы нам не быть совершенно счастливыми? Ничто не может помешать людям чувствовать себя счастливыми, кроме них самих!

– Как ты умна, Аманда. Она рассмеялась.

– Иногда я думаю, что я не так глупа, как кажусь.

– Кто же говорит, что ты кажешься глупой?

– Например, Лилит.

– Лилит ничего не понимает. Как и множество других людей, она доброту принимает за глупость, а нежность – за слабость.

– Оставим Лилит. Поговорим о нас, Хескет. Пожалуйста, скажи мне откровенно: почему ты так много о ней думаешь и почему чувствуешь себя виноватым?

Он заколебался, почувствовав искушение рассказать ей все. Какая нелепость! Как глупо было бы это! Почему он должен обременять Аманду своей виной?

И он сказал:

– Это потому, что я глуп. И потому, что я так сильно люблю тебя. Я боюсь. Я трус, мне кажется. Вспоминаю, как тогда было и все, что пришлось пережить... метаться... прислушиваться... на ум приходили известные слова – «око за око, зуб за зуб»... В мыслях я изменил Белле и задавался вопросом, должен ли буду заплатить за это. Я был рад, когда она умерла. Ты попросила меня быть откровенным. Да, я был рад, поэтому я думаю, не буду ли я наказан за эту радость. Теперь я боюсь, потому что величайшим наказанием, которое могло бы мне выпасть, было бы потерять тебя...

– Хескет, это так не похоже на тебя. Ты, такой умный... такой уравновешенный, такой здравомыслящий.

– В любви человек никогда не бывает ни умным, ни уравновешенным, ни здравомыслящим, да будет тебе известно.

– Хескет, когда ты придешь повидать меня после рождения ребенка, и если это будет такая же здоровая девочка, как Керенса, или здоровый мальчик, как Лей, и когда я тебе улыбнусь и скажу: «Все кончилось», уверуешь ли ты тогда, что все хорошо, что Беллы будто и не было? Обещай мне, Хескет, мне так этого хочется.

Он поцеловал ее.

– Обещаю, – сказал он.

* * *

– Керенса, – сказала Аманда, – я должна тебе кое-что сказать.

Керенса любила, когда с ней разговаривали. Она уселась на скамеечку у ног матери, обхватив руками колени.

– Продолжай, – потребовала она.

– У тебя будет гувернантка, и я хочу, чтобы ты ее любила.

77
{"b":"12170","o":1}