ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

4

Издавна в Захаричах на сходки сзывали ударами колокола. Он висит на двух столбах рядом с домом бывшего волостного правления, а сейчас – волостного сельского Совета. Никто даже из старожилов не знает, сколь давно этот колокол появился в Захаричах. Говорят, будто ещё при татарах он подавал сигнал тревоги, а позднее оповещал о приближении панских карателей. Ещё позднее, когда этот край навсегда стал частью Руси, колокол созывал людей на сходы и давал знать о пожаре.

В это воскресенье вечером тоже ударили в колокол. Его раскатистый гул поплыл над селом, вливался в открытые окна и двери хат. Бил в колокол сам председатель Булыга. Люди потянулись к сельсовету.

На улице уже стояли стол, накрытый красной материей, широкая скамья, табуретки. Это было постоянное место сходов. Чтобы присесть людям, там лежало несколько колод, толстых чурок – одному богу ведомо, кто и когда их приволок.

Первыми на сход пришли комсомольцы во главе с Анютой. Они опять держались тесной ватажкой. Были там и гармонист, и бубнач со своими инструментами. Сидели, тихонько переговаривались, бросали любопытные взгляды на Сорокина, пришедшего вместе с Булыгой и занявшего место за столом. Они уже знали, что он приехал не откуда-нибудь, а из самой Москвы. Некомсомольская молодёжь (Анюта называла её неохваченной и малосознательной), сбившись в отдельный гурт со своими гармонистом и бубначом, держала путь под вязы. Там была площадка для танцев, утрамбованная чуть ли не до твёрдости камня, – из вечера в вечер молотят её пускай и босыми, зато молодыми ногами. «Неохваченные» шли и горланили:

С неба звёздочка упала
Четырехугольная.
Расскажи, моя милая,
Чем ты недовольная.

Когда они поравнялись с сельсоветом, Булыга задержал их:

– А ну, молодёжь, сегодня отменяю ваши пляски. Хватит вколачивать ноги в зад. Давайте на сходку. Послушайте, что вам скажут умные люди. Вникли?

Вникнуть-то они вникли, да не очень хотелось сидеть и слушать, бывали не раз на таких сходах. Однако свернули к сельсовету и уселись, образовав свою группку.

Взрослые собрались не сразу. Булыга посматривал то в одну сторону улицы, то в другую, начинал злиться. Схватился за верёвку, ещё несколько раз ударил в колокол.

– Соберутся. Идут вон, – успокаивал его Сорокин.

Он слегка волновался, как и всегда, когда приходилось выступать на таких собраниях. Знал, что услышит и здесь немало жалоб, попрёков, не обойдётся и без проклятий, угроз. Все свои обиды выскажут люди.

Подошёл старик, в белых посконных портах, в свитке внакидку, босиком.

– Опять про развёрстку будешь талдычить, Игнатович? – спросил у Булыги и, не дождавшись ответа, сел на колоду.

– Угадал, Сидорка, – сказал Булыга, спустя какое-то время. – Про развёрстку.

Людей сошлось много. Заняли все колоды, некоторые, что жили рядом, принесли свои скамейки. Курили, гомонили. Гармонист тихонько наигрывал на хромке.

– Мужики, – обратился к сходу Булыга, – вот вы на меня со своими обидами наступаете. А некоторые несознательные элементы бранят советскую власть. Бранят – потому как тёмные, текущего момента не понимают. Сдать пуд хлеба для городского пролетариата – это значит ускорить мировую революцию. Так что важнее – пуд хлеба или советская власть во всем свете? У этих людей память, как у зайца хвост. Забыли, как жили при проклятом царизме.

Булыгу, который до этого казался Сорокину не очень-то разговорчивым, прорвало, занесло в высокие сферы. Он долго громил империализм, Антанту и бандитскую нечисть. А закончил так:

– И когда мина пролетарской революции наткнётся на международный империализм, от него останутся одни… одни невоспоминания.

Он первым же и ударил в ладоши, подавая пример сходу, потом объявил, что слово имеет товарищ Сорокин.

– Он приехал сюда, товарищи сельчане, издалека. Из Москвы. Его прислало… – Булыга помолчал и закончил тихо и торжественно: – Наше правительство.

Повеяло тишиной, все устремили взгляды на Сорокина, который, сняв очки, очень уж старательно протирал их носовым платком – волновался. И в этой тишине послышался голос Сидорки:

– От правительства приехал, а где ж его хромовые сапоги и наган?

Пробежал смешок, но, правда, осторожный: люди ещё не знали, добрые или худые вести привёз этот начальник.

– Я действительно из Москвы, – начал Сорокин. – По какому именно поводу я здесь очутился, это не суть важно. Знаю, что вас интересует положение в стране, за рубежом, на фронте.

Он и рассказал об этом положении, о разрухе в стране, о нехватках и голоде в городах.

– В Белоруссии, – говорил он, – в том числе и в вашей губернии, многочисленные банды чинят кровавые расправы. Только активными усилиями всех трудящихся можно установить порядок. Землю и власть свою нужно защищать с оружием в руках. А я в уезде узнал, что из вашего села не явилось по призыву в Красную Армию девять человек. Это значит, девять дезертиров. Целое отделение!

– Мы их всех знаем, – встал Булыга. – Это двое Зуйковых, Бурбулев, Кириченки, Мозольковы…

Договорить ему не дали. Вскочил чернявый мужчина, закричал:

– Не имеешь права… Мой Евхим пошёл на службу! Пошёл…

– Ага, пошёл, да не дошёл. Сидит где-то в Вороньском болоте. Погоди, доберутся до него, – погрозил Булыга кулаком.

– Евхим бестия, – подсказал кто-то, – его и в мешке не ухватишь.

– Так вот, – продолжал Сорокин, – вышло постановление, которое и будет строго исполняться. У тех семей, где есть дезертиры, будет отнята земля, которую они получили после раздела помещичьего поля. А то что же получается? Советская власть наделяет землёй, а он, дезертир, не хочет за неё сражаться.

Вопросов было много, скорее не вопросов, а жалоб, претензий: керосину нет, соли нет, гвоздей не купишь, гроб заколотить нечем. И Сорокин отвечал, что-то обещал выяснить, в чем-то помочь, куда-то написать.

Вышел вперёд рыжий бородач в чёрном форменном кителе, с металлическими пуговицами – то ли железнодорожника, то ли телеграфиста. Остановился перед самым столом, скрестил руки на груди, спросил:

– Сказывают, в Тощицах отряд Сивака вырезал всех советчиков. Комиссар, это правда? – Спросил с ухмылочкой, явно не для того, чтобы получить ответ, а чтобы оповестить об этом сход и в первую очередь Булыгу и Сорокина.

Булыга вскочил со скамьи, впился обеими руками в край стола, лицо серое, губы дрожат – такая злость охватила его.

– А ты, Акинчик, рад? Чёрная твоя душа. Где твои два дезертира? Может, у того же Сивака? Может, они и резали там и тебе успели похвастать?

– А ты докажи, что мои сыны там, – сказал Акинчик, подчёркнуто спокойно повернулся и отошёл, смешался с сельчанами. – Докажи! – выкрикнул уже оттуда.

– Что у тебя, контра, кулацкое нутро – тут и доказывать нечего! – не сдержался Булыга, грохнул кулаком по столу. – Докажем!

Подал голос Сидорка:

– Этые Акинчики всё умеют. И на горячей сковороде сыщут холодное местечко.

…Сход завершился принятием резолюции в поддержку советской власти с просьбой прислать в волость отряд красноармейцев для защиты от банд. Было также постановлено сдать государству дополнительно сто пудов зёрна.

Расходиться не спешили. Разделившись на группки, договаривали и обсуждали то, о чем не успели сказать. Курили самосад, стреляли на закрутки бумагу – на неё был дефицит. Анюта, едва закончился сход, объявила, что будет представление. Вот многие и ждали его. Из сельсовета вынесли флаг, укрепили на стене, под флагом поставили дощатый щит, на котором был изображён красноармеец с винтовкой в руке. И надпись: «Разгромим контру!»

– Анютина работа, – с гордостью сказал Булыга Сорокину. – Сама рисовала.

И представление вскоре началось. На скамью перед щитом сели гармонист Юрка и бубнач Тимоха. Анюта подошла к ним, подняла руку, призывая к тишине.

7
{"b":"12177","o":1}
ЛитРес представляет: бестселлеры месяца
Могила для бандеровца
Роза любви и женственности. Как стать роскошным цветком, привлекающим лучших мужчин
Динозавры. 150 000 000 лет господства на Земле
Москва 2042
Воскресное утро. Решающий выбор
Древние города
Система минус 60, или Мое волшебное похудение
Рестарт: Как прожить много жизней
Заветный ковчег Гумилева